Он вроде бы приступил к исполнению обязанностей, выбрал себе место, даже кабинет присмотрел на втором этаже командного пункта, с видом на озеро. Иногда зажигался, начинал спорить с генералом по какому-либо поводу, что-то советовал и даже отдавал распоряжения Тучкову или Шутову. Но неожиданно, будто на полуслове, замолкал, подламывался и отстраненно бродил сам по себе. Заметив, что Глеб не спал всю первую ночь в городке, генерал не стал его трогать, расспрашивать, ждал инициативы от него и не дождался.
— Что, брат, на свежий воздух потянуло? — спросил генерал.
— У меня боязнь замкнутого пространства, — будто бы отшутился Глеб.
Ему было совсем плохо, и потому следовало наваливать на него больше работы, обязанностей, заводить его щепетильной требовательностью, злить придирками, растравливать, как отвыкшего от привязи пса.
— По возвращении представишь мне план занятий по всем видам подготовки, — распорядился генерал. — В первую очередь строевая и языковая.
— Какой язык? — спросил он из-под бушлата, словно из норы.
— Чеченский.
— Надо же… А я взялся за голландский, — вдруг засмеялся Головеров. — Зачем он мне нужен?.. Голландия хорошая страна, правда, дед? Там так хорошо, войны нет и не будет.
— Преподаватель есть свой, — невзирая на легкомысленный тон начальника штаба, продолжал генерал.
Глеб сел, набросил бушлат на плечи, съежился под ним.
— Приказ уже есть, товарищ генерал?
— Вчера еще подписан.
— Значит, мне надо подавать рапорт? Жалко… Не было бы приказа — ушел так. Встал бы сейчас и ушел.
Это была не простая хандра, не последствия вольной жизни на гражданке, а скорее отрыжка чего-то старого, и потому давить на него было нельзя.
— Что случилось, Глеб? — тихо спросил дед Мазай.
— Крыша едет… Надо уходить, по состоянию здоровья.
— Совсем туго?
— Туго, дед… Хоть пулю в лоб! Генерал послушал соловья, кряхтя по-стариковски, уселся на доски, спиной к Головерову.
— Значит, опять в бабах запутался…
— На сей раз не запутался.