— Они находятся… у тебя?
— Да, и лежат в надежном месте.
Директор так же медленно сел, поиграл проводом телефона, собираясь с мыслями. Выматерился грубо, как мужик, хватанувший себе молотком по пальцу.
— Зачем ты это сделал? Ты представляешь, что там творится?..
— Потому и сделал, что представляю, — спокойно проговорил Сыч. — Старые истины, товарищ генерал: пока гром не грянет — мужик не перекрестится.
— Страшный ты человек, Николай Христофорович, — задумчиво вымолвил «брандмайор». — Не дай Бог оказаться твоим врагом…
— Не дай Бог.
— Вакуумные заряды придется… «найти»! — неожиданно заявил директор. — Ты меня понимаешь?
— Понимаю, да еще рано, — воспротивился Сыч. — Разумнее пока обождать. Пусть «опричники» пошевелятся, чтоб служба медом не казалась.
— У них основной аргумент — бездеятельность ФСК! В связи с зарядами.
— У кого — у них? «Брандмайор» поморщился:"
"— У Мерседеса и Участкового… Я правильно их назвал?
Прозвище «Мерседес» носил министр обороны — за его особое пристрастие к дорогим автомобилям этой марки и соответствующий характер: если он появлялся на дороге — все шарахались в стороны, прижимались к обочинам, опасаясь попасть под тяжелые колеса либо страшась случайно зацепить и оцарапать черный лакированный бок.
Мерседес не любил Участкового, считал его непрофессионалом, а оба вместе они терпеть не могли «брандмайора», что и сближало их в общей борьбе. Расстрел парламента в девяносто третьем позволил вырваться Участковому вперед, и теперь этот рыцарь без страха и упрека стремился подмять под себя нерешительную, а в некотором смысле и предательскую службу контрразведки. Стравливая их, Мерседес всегда оставался неуязвимым, поскольку жил старой, доставшейся по наследству славой доблестной армии-победительницы и не был запачкан ни ГУЛАГом, как МВД, ни тотальной слежкой за гражданами, как КГБ.
— Участковый возмущен тем, что «Молнию» возродили под эгидой ФСК, — продолжал «брандмайор».