Удар «Молнии»

Сознанию раба были неведомы два чувства — стыда и совести. Они мешали достижению власти и в первую очередь исключались из понятия о свободе личности. Поэтому испытанная трусость приводила не к раскаянию, а к наглости, подобострастие обращалось жестокостью, предательство объяснялось как компромисс.

Все это вызывало у деда Мазая лишь чувство омерзения.

А кое в чем он действительно оказывался прав: «Молнию» считали отработанным материалом и ничего бы не позволили сделать…

— Да, мне трудно перешагнуть через себя, — пожаловался генерал.

 — Через свои убеждения… Но придется, наверное: боевая обстановка, другого выхода пока не вижу. Ни разу не расстреливал противника, взятого в плен, а тебя расстреляю. Возможно, будущей ночью, своей рукой.

— Нет, не посмеете! — без прежней уверенности сказал Кастрат, и в испытующем его взгляде задрожал заискивающий огонек. — Не сможете, рука не поднимется. Вы — князь, Барклай-де-Толли! Как же ваше благородство? Нет, ничего у вас не выйдет. Будь вы из Интерпола — поверил бы, а чтобы князь расстрелял? Или отдал приказ расстрелять?.

. — он засмеялся и погрозил пальцем: — Не пугайте, генерал! Не верю!..

Больше всего он напоминал сейчас мелкого беса — наверное, таким виделся он верующим людям…

Его образ стоял перед глазами несколько часов подряд, пока не сменился другим, враз вытеснившим всю нечисть.

Чеченец, как и в тот трагический день в Доме Советов, был снова одет, будто на смерть, во все белое, держался гордо, как истинный горец, и, кажется, презирал все, что творится вокруг…

Глава 7"

"В последние месяцы Комендант все чаще и чаще сталкивался с этой женщиной в коридорах Кремля, в кабинете «генсека», на загородных виллах и даже в охотничьих домиках.

Всякий раз он как-то внутренне собирался, подтягивался, напрягал мышцы, словно перед броском или ударом, машинально и непроизвольно опускал глаза, чтобы пройти мимо и не встретиться взглядом, а когда осознавал себя в этом странном состоянии, чувствовал, как в голове, у темени, назревает горячий комок неудовольствия и гнева. «Зачем она здесь? Кто пустил?» — туповато спрашивал он самого себя и тут же вспоминал, что его рукой же и был подписан пропуск «Всюду», по личной просьбе «генсека». Тогда он переживал период победы и долгожданная власть казалась ему легкой, почти невесомой, и пока еще заключалась в череде приятных официальных приемов, зарубежных поездок к дружественным государям, щедро одаривающим почетными званиями и членством в клубах и академиях.