Ни настоящий цыганский наряд его, ни походка, ни голос не могли создать у Грязева образ старшего в таборе, барона, поскольку в нем чувствовалась глубокая интеллигентность и европейское образование. Не серьга бы, не богатая бордовая рубаха с золотым шитьем, можно было подумать, что это стареющий профессор, декан какого-нибудь гуманитарного факультета. Ему принесли раскладной стульчик, усадили в центр застолья и лишь после этого расселись сами. Старуха показала Грязеву место напротив барона.
— Ай, рома, молодец!
И тот молодой маслоглазый цыган кричал со всеми в общем восторге, будто самолюбие его никак не пострадало, — ни обиды, ни даже спортивной злости. Цыганка налила две чайные чашки вина, подала сначала Грязеву, затем барону.
— Ну, здравствуй, гость! — с мягкой торжественностью сказал «профессор».
— Покажи, рома, покажи! — загудел табор. Саня Грязев отпил вина, поставил чашку и с тоской глянул на свои туфли. От прогулки по сырой весенней земле они размокли, подрастянулись и могли вот-вот развалиться.
— А дайте-ка мне ваши цыганские сапоги! — сказал он. — Неловко мне лысому да еще босому плясать перед табором!
— Молодец, рома! — засмеялись и закричали цыганки, давно посматривающие на лысину. — Ай, молодец!
Ему принесли несколько пар — от офицерских хромовых до шитых на заказ, с подбором и подковками. Как не жаль было, но не подошли заказные из-за подъема.
— Эх, чавела! — распаляясь, крикнул он и легкими, но выверенно-четкими движениями пошел в круг.
Не ударить бы в грязь лицом! Все-таки не каждый день в таборе плясать доводилось… А цыганский «оркестр» уже запристукивал, потянул мелодию танца, покатил медленную зыбучую волну — всколыхнулся вечерний простор.