Через несколько минут в его руках было все, что он пожелал: и бокал с таинственно мерцающей старым золотом маслянистой жидкостью, перекатывающейся на языке ансамблем цукатов и перца, сменяемых хороводом корицы, кардамона и трюфелей, и глубокая пепельница, менять которую он запретил, потому как просто не желал видеть мелькающую перед ним подобострастно склонившуюся фигуру парня. Он хотел тихо-мирно надраться в тишине и одиночестве. Так что кроме запрета менять пепельницу он еще и озвучил пожелание притащить ему всю бутыль, от которого у бедного мальчика чуть не случился официантский оргазм.
Через какое-то время его коньячно-сигаретный транс нарушили звуки в кабинке по соседству. Звуки тем более неприятные, что в них он признал голоса людей, которых сейчас ему ну никак не хотелось бы ни видеть, ни слышать.
— Мам…"
"— Господи, Юля, сколько раз я просила на людях не называть меня мамой. Ты что, не понимаешь, что это сразу добавляет мне возраста.
— Да здесь все равно никого нет. Ну ладно-ладно, прости, Ида. Ты меня сбила с мысли, — по голосу чувствовалось, что кандидатка в невесты действительно нервничает.
— Юля, успокойся. У нас все получится. Уже получилось. А ты слишком вжилась в роль беременной и тупишь не по-детски.
— Все равно я переживаю. А вдруг он узнает?
— Как, глупышка?
— Ну, не знаю.
— Ой, я тебя умоляю. Не ему тягаться со мной и моим опытом и умением облапошивать мужиков. А этот твой лох так вообще мечта поэтессы. Будь я моложе хотя бы лет на десять, я бы сама его обработала.
Коньячный расслабляющий дурман как ветром сдуло, и Сергей сел прямее, ловя каждое слово за перегородкой.
— Ма… Ой, Ида. Да он же не в твоем вкусе, — насмешливо фыркнула его невеста, как мужчина подозревал, уже с приставкой ""экс"", скорее всего.
— Зато его состояние вполне себе в моем вкусе.