– Клево стебаешься! – одобрила Громова девица, окинув его оценивающим взглядом.
В то же мгновение открылась дверь и в камеру ворвались двое громил в милицейской форме, набросились на Антона, орудуя дубинками. В принципе он смог бы отбиться и от них, обладая навыками рукопашника-инструктора на бессознательном уровне, тело само вспомнило бы нужные приемы, но перед ним были не враги, а выполняющие свои обязанности менты, и Антон прекратил сопротивление.
Его ударили в живот, по голове, скрутили и выволокли из камеры.
– В одиночку! – приказал кто-то.
Последнее, что он помнил, был толчок в спину и удар лбом о холодную бетонную стену.
Очнулся Антон в темноте.
Привычно включил все органы чувств, не двигаясь, чтобы никто не мог определить, что он пришел в себя. Вокруг было тихо, как в склепе, сыро и холодно, и он понял, что лежит, скрючившись, на полу тесного помещения без окон и каких-либо деталей, кроме одной: в углу помещения торчал унитаз.
Одиночка, вспомнился голос неведомого начальника. Его действительно бросили в одиночную камеру.
Антон пошевелился, сел, оперся спиной о стену, ощущая пульсирующую боль в избитом теле. Трезво подумал: похоже, я отсюда выйду не скоро. Вряд ли Иван Амвросиевич пойдет в милицию защищать соседа. Скорее всего он даже не понял, кто его вырвал из рук бандитов. А это означает, что дела и в самом деле плохи. Ментам нужна положительная статистика задержания преступников, а он на роль преступника подходит как никто. Итак, Антон Андреич, что будем делать?
Сидеть будем, ответил внутренний собеседник Громова.
«Сам такой! – огрызнулся Антон. – Мы еще поборемся!»
Хотя оптимизма никакого он не испытывал. На душе было смутно и горько. Хотелось плакать. И пить!"
"Он попытался мысленным сосредоточением снять боль в голове, не смог.
– Ослаб ты, Андреич, однако…
Кое-как устроившись на полу, он закрыл глаза, расслабился, вспомнил жену, девочек, мысленно позвал: Дашутка, Катюша, плохо вашему папке… Показалось, что они его услышали, протянули ручонки. Но тут рядом с ними появилась сердитая Валерия, схватила дочерей на руки, и видение растаяло.
– Лерка, я не хотел… – с тоской прошептал Антон.