Ее так и подмывало схватить толстую добродушную монашенку за плечи, тряхнуть хорошенько и крикнуть: «Неужели вам невдомек, что я – живая женщина, несчастная, одинокая, что меня нужно утешить, подбодрить? Неужели вы ни на минуту не можете забыть о Боге, уделить мне немножко сочувствия? Не того христианского сочувствия, которое у вас припасено для всех страждущих, а простого, человеческого, личного?»
Китти даже улыбнулась. Вот удивилась бы сестра Сен-Жозеф, если б могла прочесть ее мысли! Уж наверняка решила бы, что все англичане сумасшедшие, она давно это подозревала!
– Я, к счастью, отлично переношу качку, – ответила Китти.
Вернулась настоятельница с аккуратным пакетиком в руках.
– Это носовые платки, – сказала она, – подарок моей матери к именинам. Монограммы вышивали наши девочки.
Сестра Сен-Жозеф высказала мнение, что Китти интересно будет посмотреть, какая это искусная работа, и настоятельница, снисходительно улыбаясь, развернула пакет. Платки были из тончайшего батиста, над замысловатой монограммой вышита корона из земляничных листьев.
– Вас не затруднит послать этот пакет заказным из Марселя? – спросила настоятельница.
– Что вы, конечно, нет, – ответила Китти.
Она взглянула на адрес. Фамилия выглядела очень внушительно, но ее больше заинтересовало название места.
– Да ведь это один из тех замков, которые мы осматривали! Я как-то совершила с друзьями автомобильную поездку по Франции.
– Вполне возможно. Он открыт для обозрения два раза в неделю.
– Если б я жила в таком изумительном месте, у меня ни за что не хватило бы духу оттуда уехать.
– Это, конечно, известный памятник архитектуры. Но жить в нем неуютно. Если бы я о чем-нибудь жалела, так не об этом замке, а о другом, маленьком, где я жила ребенком. Он находится в Пиренеях. Там день и ночь шумит море. Не скрою, порой мне хочется услышать, как волны разбиваются о скалы.
Китти почудилось, что настоятельница, угадав, какими мыслями подсказано ее последнее замечание, лукаво над нею подтрунивает. Но они уже дошли до узкой, скромной наружной двери.