Крепость-то была сильно разрушенной нашим штурмом, гарнизон в ней остался слабый, а напротив, на правом берегу реки стоит мощная турецкая крепость Рущук, с большим гарнизоном и полевым войском при ней. И вот в конце мая почти пятнадцать тысяч турок переправились на наш берег на многих судах и высадились чуть ниже по реке. Видать, они не думали затевать долгой осады и хотели взять нашу крепость быстрым штурмом, в отряде у них на тот момент было всего-то два мелких орудия. Гензель, как и положено отважному офицеру, повёл сам своих солдат на вылазку, но был отбит после чего и закрылся в крепости.
– Тут бы Гензелю укрепиться самому духом, воодушевить своих солдат и дальше держаться до подхода подмоги, – продолжал с жаром рассказывать Гущинский. – Однако турки начали хитрить, показали всю свою численную мощь и сказали, что сейчас им подвезут по реке много орудий, и они сравняют все форты и всех их защитников с землёй.
– С кем?! С кем он вести переговоры затеял, Алексей?! – горячился ротмистр. – Это с этими-то?! Да я с турком за один стол в карты играть не сяду, потому что у него вся колода там краплёная.
– В общем, Гензель посчитал, что выторговал у противника удачные условия по сдаче крепости. Гарнизону по ним позволялся свободный проход к Бухаресту при всей своей амуниции, со всеми тыловыми обозами, при личном оружии, барабанном бое и с развёрнутыми знамёнами.
А в это самое время на помощь к осаждённым уже рвалась дивизия князя Репнина. Войска шли ускоренным маршем и вот-вот должны были уже к ним поспеть!
К тому моменту, как осаждённые вышли из крепости, наши войска были всего лишь в нескольких часах хода! Гневу князя Репнина и, как сказывают, самого Долгорукова не было предела! Когда этот Гензель с эдаким пафосом докладывал об его самой почётной капитуляции по всем европейским меркам (это с его слов), Репнин собственноручно разорвал сей рапорт и бросил его в лицо майора, а потом уже всех офицеров лишили шпаг и посадили под арест в подвал.
Репнин попытался было исправить всё это гиблое дело и бросился к Журже.