— Как рот может быть худым? У преступника, видно, тонкие губы?
— У русских «худой» означает еще и «плохой», — вставил Эрнест Феликсович. — Возможно, не губы тонкие, а зубы гнилые?
— Есть и третье значение слова «худой», — пояснил Лыков. — Дырявый.
— Дырявый рот? — удивились поляк и жмуд.
— Да. Гришка Худой Рот — известная личность. В Петербурге числится в самых опасных негодяях. Убийца-гайменник, ни разу не был арестован, известен лишь по агентурным донесениям. Так что он не беглый, а находящийся в розыске.
— А как он оказался в Варшаве?
— Никогда ничего его с вашим городом не связывало. Я помню дело. Мы ловили Гришку в прошлом году, когда он задушил вдову статского советника на Выборгской стороне. Гришка Худой Рот спрятался на болотах за Горячим полем. А потом исчез. Вот, значит, куда он делся!
— Эйсымонт! — рявкнул Витольд Зенонович. — Говори все, что знаешь про этого негодяя!
— Э… посреди зимы они появились.
— Они? Гришка не один приехал?
— Нет, пан Витольд, их четверо. Все убийцы. То-то я и молчал… боязно как-то.
— Где прячутся?
— У Шчуплы Петера.
— Вот как! — оживился Гриневецкий. — Притон Тощего Петера возле Повонзковской заставы. На участке ротмистра Емельянова, между прочим! А нет ли тут связи?
— Для чего русские объявились в Варшаве и с какой целью наши их терпят до сих пор? — продолжил допрос Нарбутт. — Почему нам не выдали? Русским в Варшаве прописки нет!
— Говорят… не знаю, правда ли… что сам Велки Эугениуш им покровительствует, — шепотом сказал Новец.
— Большой Евгений — это тот, кого в России называют «иван», — пояснил Лыкову Гриневецкий. — Он заправляет на всем левом берегу Вислы.
— У Емельянова были с ним конфликты?
— А как же! Пристав был крут на расправу, всех мазуриков в страхе держал. Но преступность в его участке не снижалась. За это он получал выговоры от обер-полицмейстера и все грозился отправить Стробу — это фамилия Эугениуша — в тюрьму.
— Алиби?
— Да. Строба в это время находился в Цехоцинском водолечебном заведении. Лечил ворэчек жувчевы… как это по-русски?
— Желчный пузырь, — подсказал Нарбутт.
— Да. И вообще… Убить полицейского офицера… Это не в традициях варшавских уголовных. Преступление из ряду вон. Оно никому не на пользу, и Велки Эугениушу в первую очередь.