Да и какая свобода? Куча детей, жен, все давно смешалось в какой-то дикий и малопонятный, вечно бурлящий коктейль разводов, рождений детей и внуков, похорон, бесконечных смешных адюльтеров и истинно драматических историй. Все постоянно названивали друг другу, рыдали, жаловались, делились и… любили друг друга. Вот точно – сплетен и интриг в Сашкиной семейке не было.
Когда Веденский сломал позвонок – естественно, во время очередного восхождения, и прогнозы врачей были весьма и весьма невеселые, все эти жены и подруги, собственные дети Веденского и чужие по крови крутились возле него дни напролет в больничной палате.
– Дайте поспать! – орал Сашка, но было видно, что все эти хлопоты и заботы его страшно умиляют.
А уж когда встал вопрос, куда везти болезного после больницы, дело чуть не дошло до драки. Одна из бывших кричала, что квартира ее просторней, другая пыталась всех убедить, что так, как она, не готовит никто, а Саше нужно горячее и калорийное питание. Третья доказывала, что отвезти его нужно точно к ней, поскольку живет она за городом, в Подлипках, где воздух, сосны, ну и так далее.
Какая-то дама, судя по всему из любовниц, верещала, что медработник и уж уколы, да и массаж…
Никто не собирался Сашку спихнуть или пристроить. В результате увезли его, по его настоянию, домой и уход распределили.
Так чему мог завидовать Надин серьезный и положительный муж? Всеобщей любви? Да нет, вряд ли. Вряд ли он в этом нуждался. Вечной нехватке денег, неустроенному быту?
В чем была Сашкина свобода? В мыслях? Ну это еще вопрос – в диссиденты он не подался, власть, конечно, поругивал – впрочем, как все.
И все-таки он был свободен, потому что ему всего хватало, потому что он был вполне доволен жизнью, и еще почему-то, что было известно только ему.
В корсете Веденский пролежал полтора года и при этом ни минуты не унывал. Начал строчить какие-то записки – что-то вроде дневника, про горы и про любовь. И как ни странно, это оказалось очень любопытным, остроумным, познавательным и даже интересным. Записками этими заинтересовался один журнал, и Сашка возомнил себя писателем.
Говорил, не встанет, будет, как Николай Островский, писать лежа. И опять веселился.
К тому же умудрился и влюбиться.