Не желая выделяться на фоне остальных гостей заведения, он, делая вид, что много пьет, незаметно выливал содержимое бокала на ковер, но при этом говорил нарочито громко и оживленно, являя невнимательному зрителю картину пьяного веселья. Разыграв спектакль, он вытянулся на софе и притворился, что задремал, не упуская из виду ни одного из окружавших его субъектов и ловя каждое произнесенное слово. Неожиданно из-за стоявшей рядом ширмы, украшенной изображениями откровенных любовных сцен, до него донесся голос герцога — тот разговаривал со своим доверенным лакеем:
— Хорошо, я согласен, однако, Ламор, известно ли, от кого исходит это предложение?
— Черт побери, что об этом говорить! Разве ваша светлость не знает, кому это выгодно?
— Таких мало.
— Эти точно себе ни в чем не откажут. Листовки, памфлеты, замысловатая клевета — словом, из Лондона и Амстердама польются целые реки зловония! Но тут другое дело, тут круг ограничен, а именно в нем надобно искать устроителя тайны.
— Значит, посредник?
До Николя донесся сухой смешок.
— Ха! Вы его знаете, он участвовал в кое-каких экспериментах, в вечерах… у чана!
Настала очередь принца смеяться.
— В самом деле? Но конце концов, он же на него работает. Почему бы Горацию самому его не использовать?
— Очевидно, у него недостает смелости. Он предпочитает отсиживаться в сторонке; в случае если… и все, разумеется, повернутся в его сторону.
— А если…
— В этом случае вопрос не стоит, точнее, он встанет позже… Вы даете мне дозволение действовать по своему усмотрению?
— Сейчас не могу, но кто знает, как пойдут дела… Что ждет меня впереди? Нельзя же лишаться.
Воцарилась тишина. Казалось, слуга уже покинул своего господина, но вдруг раздался повелительный голос Шартра.
— Все ли предосторожности приняты? Никаких нитей, за которые можно было бы размотать клубок.
"Разговор завершился, и герцог, подхваченный под руки четырьмя девицами с обнаженными персями, отбыл в альков второго этажа. Чтобы сопроводить Шартра на борт корабля, Николя пришлось дожидаться утра. Во время долгого ожидания он, удобно устроившись в глубоком кресле, размышлял о подслушанном разговоре.