Версальский утопленник

А в результате оба станут еще лучше служить королю. При мысли о том, что его больше не будет терзать горечь размолвки с Сартином, он с облегчением вздохнул.

На террасе замка его обдало жарким летним воздухом. Окружающий пейзаж тонул в дрожащем мареве; подобно туману, оно медленно поднималось в нависшее низко над землей небо. Внезапно он почувствовал страшную усталость; раны давали о себе знать, а царившая вокруг жара дурманила голову. Поднимая тучи пыли, он с трудом двигался по усыпанным гравием аллеям парка, и вскоре его башмаки и костюм покрылись серым налетом.

Казалось, от жары кусты окаменели, а цветы зачахли от усталости. Раскаленные добела бронзовые скульптуры, украшавшие источники, отбрасывали матовые отблески. Уровень воды в фонтанах резко понизился, и теперь на боках резервуаров зеленели засохшие водоросли. Ни одна птица не отважилась огласить сей пустынный уголок своим пением; в поисках тени и прохлады пернатые, видимо, улетели в соседние леса. По крайней мере, эти леса никто не пытается посадить заново, подумал Николя. Пройдет не один десяток лет, прежде чем парк примет благообразный вид. Сердце его сдавила щемящая тоска по прежнему парку с огромными деревьями, тому парку, который он увидел на заре своей юности и уже больше никогда не увидит. Он прошел через Бальный зал, миновал боскет Жирандоль, по диагонали пересек Колоннаду и вышел к фонтану Аполлона. Обернувшись, он увидел, как порыв сухого горячего ветра поднял к небу столб пыли. Искаженный жарой, дворец казался бесформенной глыбой, на боках которой, слепя до боли глаза, сверкали серебристые вкрапления окон.

Гондолы и старые лодки, эти остатки былого великолепия, покачивались, привязанные, возле пристани, гордо именовавшейся Малой Венецией. Он подошел к Морским воротам, открывавшим доступ в большой парк. Разомлевший от жары караульный дремал у себя будке. Николя пришлось громко известить о своем прибытии. Не ожидавший его вторжения караульный вскочил, что-то бормоча, встряхнулся и уставился на него.

— Я, случаем, вас не знаю? — спросил он.

— Извольте быстрее открыть ворота: я тороплюсь.

— Да, конечно. Точно, я вас вспомнил. Вы и правда не слишком изменились. Разве что чуток поправились, и лицо у вас ободранное, словно вы сквозь колючки продирались. Тогда, в 60-м или 62-м, в хижине фонтанщика нашли труп. Ведь это вы тогда были, а? Точно, вы, комиссар![32]

— Какая память, друг мой!

Он бросил караульному монету, и тот поймал ее на лету.

— Выпейте за мое здоровье.