Одолевает страх какого-то другого, подсознательного уровня. Когда убеждаешь себя, что всё в порядке, выходи на сцену, зрители давно ждут тебя хорошего, для них – лучшего, а в голове бахает: ни хрена не в порядке. Либо беги немедленно, либо грохайся в обморок. Какая-то часть в затылке в попытке парализовать замедляет движения, а картинка перед глазами уплывает влево – рулевое колесо поломалось. Поэтому приходится «подруливать», слегка дергаясь вправо. Платон Игоревич успокаивает, дескать, проявляются побочки обезболивающих.
От Марата Эльдаровича тишина. Курить по-прежнему не получается.
Наскоро принимаю душ в Вериной ванной комнате для гномов, то и дело упираясь локтями в стены, затем начинаю одеваться. Понимаю, что забыл захватить чистую майку, а сегодняшнюю надевать не хочется, брезгливо бросаю ее на пол. Оборачиваю полотенце вокруг бедер и выхожу в комнату.
– Вер, у тебя же есть для меня чистая футболка? – Слова застревают в глотке, обрываясь, как и желание существовать в принципе.
Так бывает, когда приходится раздеваться перед врачами или вообще раздеваться. Я называю свою реакцию на ужас в глазах других, увидевших меня голым, – минутой слабости.
Этого только не хватало.
В крошечной комнате помимо Веры находятся еще два человека: незнакомые девушки лет двадцати пяти. Увидев меня, одна из них ойкает, зажимает ладонями рот, а другая – выпучивает глаза и хватается за сердце, выдавая что-то вроде: «Господи, спаси и сохрани нас всех».
– Добрый день, – говорю коротко. Бросаю взгляд на покрасневшую до ушей Веру и быстро ретируюсь обратно, боря порыв для верности закрыться на защелку. Неудобно получилось."
"А она ведь стукнула в дверь и что-то сказала несколько минут назад, но я не расслышал. Вера просовывает мне одежду. Одеваюсь, упаковываюсь полностью, даже рукава толстовки раскатываю, максимально натягивая на кисти рук.
Наверное, уже не стоит предлагать поужинать вместе где-нибудь в честь праздника. У Веры же день рождения сегодня. Мы, правда, вчера ночью уже начали отмечать, но собирались сегодня продолжить.