Небольшой коридор обрывается так же резко, как и начинается, и мы попадаем в просторную круглую комнату без окон, окрашенную черной краской. И повсюду, не поверите, приколоты к стенам, развешаны на лесках, подобно выстиранному белью, фотографии сестры.
Да, в том же самом стиле, что и на Фестивале. Гребаное искусство насилия, принуждения, избиения, эротики – все переплелось, смешалось. Тошнит. Здесь столько образов, ракурсов – клянусь, хватит на полноценную выставку.
– Твою ж мать, – выдыхаю я, оглядываясь.
Арина все еще держится за мое плечо, утыкается в него.
– Прости меня.
– Но зачем?! Арина, тебе действительно это нравится? Он тебя принуждал?
– Нет!
Это ответ на первый или второй вопрос? А затем она тихо добавляет:
– Поначалу было классно. Он казался интересным, умным, недосягаемым. Он фотографировал меня, и под объективом его камеры я превращалась в богиню. Марк видел меня такой, как никто и никогда! – горячо заверяет.
– А потом? – спрашивает Артём сквозь зубы.
– А потом все пошло не так. Ему нужно было больше эмоций, чем я способна показать, глубже образы, чем те, что я могу изобразить. Он художник, он так видит. А нарисованные синяки не передают и половины страсти, что была между нами.
Мы с Кустовым ругаемся, что примечательно, одними и теми же словами.
– Я не могла рассказать вам! Вы бы его убили! – кричит Арина, плача. – Или покалечили. А Марк бы вас уничтожил – после. Самой же уйти не получалось. Он как зараза.
– О чем ты, черт подери? – рычит Артём.
– Утешал, обнимал, целовал. Шептал: «Потерпи, моя маленькая, моя хорошая.
Что-то такое я уже видел в совсем других глазах. Безумие человека, готового на все, чтобы оправдать поступки, на которые толкают внутренние демоны.
– Марк умеет так жалеть… как никто в мире. Ради того, чтобы он жалел, обнимал, шептал и любил, можно стерпеть многое.