А проснулся на сырой простыне, будто ночью не спал, а дрова рубил или теми тренировочными досками махал с Гнатом. О, помяни чёрта, как говорится.
Дверь приоткрылась без звука, и тёмное лицо друга замерло в появившейся щели шириной в пару ладоней. За ним, кажется, маячил Немой.
Чародей отрывисто кивнул вверх, будто спрашивая: «Ну что?». Упали с бороды на босые ноги капли воды.
Рысь прикрыл глаза, давая понять, что всё хорошо. Отлегло от сердца.
Звуки давешней неизвестной песни донеслись, едва вышли на крыльцо терема.
— Всю ночь завывали, — отозвался Гнат.
— Жить хотят, — неожиданно добавил Вар. Со странной интонацией. Не только жестокость и ненависть были в его голосе, точно.
— Все жить хотят, — кивнул Чародей. — Мало кто хочет, чтоб и другие живы остались.
До крыльца лазарета шли молча.
Суд, Стеб и Гут, сидевшие на верхней ступеньке, прервали песню, заметив выходивших из-за угла князя с ближниками.
За спинами их скрипнула дверь и на пороге показался Феодосий. Лицо его было распаренным, а воспалённый взгляд говорил о том, что спать в эту ночь ему тоже не довелось.
— Княже, Гвор в память вернулся! — прерывисто выдохнул он. Рысь и Вар только что на бег не сорвались, но удержались, видя, что Всеслав наоборот замедлил шаг.
— Суд, бери сынов, поднимайтесь, вместе пойдём, — сегодня в голосе Чародея было больше силы. Жизни же пока больше не становилось.
В горнице, освещяемой масляными лампами, на которые маленький Гут смотрел во все глаза, как на небывалое чудо, лежал на широкой лавке северянин-нетопырь.