Со стороны казалось, что князь приметил вдалеке старого друга и теперь ждал, когда кони приблизят их настолько, чтоб можно было поздороваться за руку, как и пристало.
А Буривой, сунув за пазуху теперь левую руку, вытянул будто бы аж из правого рукава скрученную в трубку тонко выделанную кожу, с двух сторон залитую смолой. С одной — чёрной, как гудрон, а с другой — белой с еле заметным медовым отливом.
Волхв положил этот тубус на прямые раскрытые ладони и плавно опустил их чуть ниже. Трубка скатилась и стукнула по доскам стола так, будто была целиком отлита из золота.
Волхв осторожно вытянул изнутри кончиками пальцев тончайшую полупрозрачную не то материю, не то выскобленную рыбью кожу или ленту очищенных кишок. Но в этом случае кишки должны были принадлежать кому-то очень крупному.
Развернув этот непонятный лист, он буквально впился, вгрызся зрячим глазом в строчки странных символов, начертанных с одной стороны. Ни я, ни Всеслав этого алфавита не знали. Буквы были похожи одинаково и на глаголицу, и на грузинские, и на армянские, и на индийские, виденные как-то по телевизору — и одновременно не похожие ни на один из известных нам языков.
— Я, Крут, сын Гривня с Руян-острова, приветствую тебя, Всеслав, сын Брячислава, на землях твоих предков, вечная им память, — начал читать Буривой, склонив голову по-птичьи, чтобы лучше видеть одним глазом.
"— Семеро старших радовались, узнавая о твоих деяниях и победах. Они читали море и полёты птиц над ним, следили за облаками и звёздами, слушали скалы. Ими велено было вручить тебе чур Святовитов, ибо признан ты достойным. Стань же вторым, но не последним в череде великих вождей родной земли, кто сможет слушать и слышать волю Богов, нести её людям своим и хранить Честь и Правду меж ними. Я буду рад назвать тебя братом и поднять с тобой кубки во имя веры и правды, чести и мира, которым суждено всегда искать и находить защиту у сильных и мудрых.
В повисшую над столом тишину хотелось ткнуть пальцем. Была полная уверенность в том, что она спружинит, оттолкнёт его назад, как плотный густой студень. Народ переводил взоры с волхва на статуэтку и великого князя, и глаза их застывали, будто прикованные к нему торжественным интересом.