Хотел уж челом бить боярому мужу, чтоб свел нас во второй раз…
В батюшке бродил неуемный и страстный дух – верный признак того, что бывал он не только на ристалищах, а на Святом Пиру попировал. Тем самым он чем-то напомнил Ражному деда Ерофея, и высказанная им сейчас боль поражения в поединке со Скифом внезапно всколыхнула давнее, полузабытое чувство мести, с которым он однажды отправлялся на Валдай.
– Добро, Голован. Если позволишь, на себя твою обиду возьму.
– А вот этого позволить не могу! – внезапно посуровел отец Николай.
– Калик говорил… И жаль, что Тризный.
– Ох, не шали, Ражный! – Голован погрозил пальцем. – Слышал я, как ты Колеватого одолел! Как рубаху снял… Не дело это, каждый раз выходить на ристалище, словно на поле брани. Презрение к смерти – это прекрасно, но прекраснее, когда есть любовь к жизни.
– Ты священник, Голован, тебе, конечно, проще разбираться в вопросах жизни и смерти. – Ражный вздохнул и посмотрел на могилу несостоявшегося соперника. – Но меня так отец учил, извини."
"– Потому араксы из твоего рода и живут недолго, – заметил тот. – Ни один Ражный не перетянул за полтораста лет.
– Да нам и этого хватает…
– Ты весь в отца… Точнее будет, в деда.
И, завернув рубаху, показал оторванную от ребер и так и не приросшую кожу…
Следующим этапом работы Верховный уже наметил установление контакта со старцем, томящимся в застенках НКВД.