Потом попробовал достать сияющий шарик в прыжке с места, и хотя взлетел чуть ли не на метр, однако зубы клацнули по воздуху. И с разбега получалось то же самое – не хватало совсем немного, двух-трех пядей, уже и свет был так близко, что слепил и обжигал морду.
Он взвыл от бессилия, заурчал, заскреб бетон лапами и, разжигая себя яростью – брызжущей злой энергией, прыгнул еще раз, но всего лишь коснулся носом лампочки и качнул ее. Ослепленный и отчаянный волчонок убрел к мешкам, сунулся в них мордой и на минуту затих.
Когда же световое пятно померкло в глазах и зрение восстановилось, он заскочил на мешки и оказался почти под потолком, однако отсюда до центра «шайбы», где висит сверкающий ненавистный шар, слишком далеко. Тогда он спустился, схватил крайний мешок и, упираясь, потащил его под лампочку. Овес был прошлогодний, сухой и от этого довольно легкий, однако мощности лап еще не хватало, и он двигал его рывками, сантиметров по пятнадцать. Справившись с первым мешком, он схватил второй, приволок и, переводя дух, взглянул вверх – все равно не достать, а на третий уже и сил нет.
Тогда он вспомнил крысу, спускающую зерно, разгрыз, растрепал плотную мешковину и, когда овес вытек из дыры, легко взял оставшийся груз и дотащил без передышки.
Через час в центре «шайбы» выросла куча из двух десятков опустошенных наполовину мешков. И не переводя духа, разгоряченный работой, он заскочил наверх и прыгнул с места.
Человеческий свет оказался огненным и свирепым: не имея клыков, он трепанул так, что волчонок свалился на бетон бездыханным.
Лампочка с громким хлопком взорвалась у него в пасти, осколки изранили десна и язык, поскольку неведомая сила свела, сомкнула челюсти, и больше минуты он корчился на полу и вместо желанной темноты стояло перед глазами ярко-красное, в черных зигзагах, пятно. И когда вздыбленная шерсть перестала искриться, обвяла и улеглась, пасть сама собой разжалась, и он сделал первый, конвульсивный, как в момент рождения, вздох.
А отдышавшись, чувствуя боль во всем теле, он отполз к стене, с трудом встал на ноги и исторг стеклянные осколки из пасти вместе с накопившейся кровью.
Его качало, подгибались лапы, и красная муть стояла везде, куда бы он ни смотрел, однако не собственная слабость заботила сейчас, и даже не поражение в схватке со светом; он чуял, что в его существе от удара коварного и жестокого противника произошло какое-то возгорание и теперь голову обжигала саднящая, сладковатая боль.
