К нам же волк прибежал, сам. В будку залез и сидит! Мы кирпичом заложили…
Савватеев подошёл к будке, и пение тотчас оборвалось. Выбитая стариками дыра в стене была кое-как заложена битым кирпичом, но не наглухо — вверху оставалось отверстие, напоминающее амбразуру. Рассмотреть что-либо внутри было невозможно.
— У кого есть фонарь? — спросил Савватеев. Водитель принёс фонарик и посветил в дыру:
крупный, лопоухий волк сидел посередине будки, в луче света горел его единственный зеленоватый глаз.
— Не к добру он завыл, — сказал подошедший криминалист. — Говорят, к покойнику…
— Не каркайте!
— Что тут каркать? Не выносит наша среда… американских граждан.
— К покойнику воют собаки, — со знанием дела заявил медик.
— А волки к чему?
— Никто не знает. Скорее, к плохой погоде. Вот почему он поёт, как в церкви? Я точно слышал молитвы…
— Ерунда, тебе показалось, — заспорил с ним медик.
"Савватеев оставил стариков, вспомнив, что шёл допросить Карпенко, а потом устроить ему очную ставку с ходячей мумией, которая все это время преспокойно сидела под грибком. И ещё вспомнил, что в руке диктофон, причём оказавшийся включённым на запись. Он отмотал ленту назад и, испытывая некий внутренний трепет, ткнул кнопку воспроизведения…
И все-таки волк пел. Причём в записи это слышалось совершенно отчётливо, только молитвенные слова заменялись каким-то звенящим бульканьем.
Но ничего не открылось и ничего нового он не услышал — волк молился! Зато в это время увидел мистера Твистера, преспокойно входящего в калитку, ведущую к реке.
— Хеллоу! — весело сказал Твистер и помахал рукой.
И тем самым словно вернул в реальность, оторвав от поющего волка. Савватеев выключил диктофон, незаметно спрятал в карман и направился к пассажиру.
Всяческие следственные действия Савватеев не любил, по долгу своей службы проводил их очень редко и потому не хотел допрашивать егерей в присутствии чужих, к тому же тёмных ушей и глаз, чтобы не вызывать лишних кривотолков.