И тотчас ощутил неясную, приглушённую тревогу и, взлетев крылатой мышью, обнаружил свежий след, оставленный очень сильным и волевым человеком: широкая полоса оранжево-вишнёвого свечения пунктирно мелькала среди леса по берегу и, вырвавшись на чистое пространство, расплывалась на сажень и, самое главное, оканчивалась где-то на поляне возле дома!
Первой мыслью было, что он сам тут часто ходил и видит сейчас свои собственные следы, а их цвет, возможно, искажает зыбкое пространство, но в следующий миг увидел, что за еловой занавесью в пустом оконном проёме тлеет призрачный свет, наполовину смешанный со свечением следа…
По-волчьи осторожно Ражный приблизился к дому и замер — из трубы над кровлей шёл дым, простреливаемый редкими искрами…
Печь топилась!
Ражный выждал минуту, наблюдая, как ветер треплет дымный хвост, после чего прокрался к бревенчатому крылечку и резко распахнул дверь… На каменном борове горела настоящая парафиновая свеча, огонёк которой трепетал и стелился от ветра, но не гас, а на голой лежанке, вытянувшись во всю длину, спал богатырь, не узнать которого было невозможно — тот самый «снежный человек», что встретился ему лет десять назад на склоне памирского перевала…
Сон у аракса-бродяги был тоже богатырский: Ражный не мог разбудить его, даже когда крепко встряхнул за плечо.
Должно быть, с головой искупался вольный засадник…
Ражный мысленно примерил его на роль таинственного покровителя и сразу же отверг своё предположение: у этого не могло быть матёрого топора — к рюкзаку приторочен туристический с обрезиненной ручкой, тем более ямщицкого тулупа — вещи ныне редкой даже в таких глухих углах.
На калика-то и вовсе не похож…
А что если его подселил бренка? Чтоб они начали рвать друг друга, раздирать пока на две части…
Неужели началось наконец послушание?..