Только быстро — одна нога тут, другая там.
Тот аж подпрыгнул и с прытью зайца побежал к сараю. У него глаза заблестели, как у кота на сметану. А я, хмыкнув, вернулся в дом, достал маленький мешочек, отсыпал соли, пару щепоток перца, что Фома привёз из города. Смешал всё это дело, завязал узелок.
Мужики же, поняв, к чему дело идёт, вспомнили про копчёную рыбу и одобрительно закивали. Рожи довольные, предвкушающие.
— Чё, лыбитесь? Как будто чарку предлагаю, — подколол их я.
— А то не знаем, барин, что задумал! — отозвался Пётр, ухмыляясь.
— Вечером ещё не такое попробуете. Точно сроду не ели, — пообещал я.
И уже перед самым уходом шепнул Машке, что возилась с крынкой:
— Солнце, сходи к жене Ильи. К вечеру, чтоб та принесла с литр молока да кусок масла сливочного.
— Зачем, Егорушка? — спросила она, глядя на меня своими зелёными глазами.
— Вот вечером и увидишь, — подмигнул я ей, поцеловал и вышел во двор к мужикам.
Илья с Прохором уже запрягали новую кобылу. Она была чёрная, как смоль, с гривой, что аж лоснилась на утреннем солнце.
— Как звать-то кобылу? — спросил я.
Мужики пожали плечами, почесали затылки.
А Машка сзади говорит:
— Ой, какая чёрная вся, как ночка!
— Ну, значит, будет Ночка, — подхватил я.
А кобыла фыркнула, будто одобрила, и мужики заулыбались.
— В общем, запрягайте, да за брёвнами дуйте, — велел я. — Пару ходок до обеда успеете сделать.
Они кивнули, запрыгнули в телегу и поехали, поднимая пыль на дороге.
А я крикнул Степану, что возился у сарая:
— Картошку сегодня достанешь и досадите. Ту, что покрупнее — так же домой принесёшь! — Так как я вчера и говорил.
— Сделаем, боярин! — отозвался тот и пошёл за лопатой, волоча её по земле.
Мы же втроём — я, Пётр да Митяй — двинули на Быстрянку к моей лесопилке. По дороге, подтрунивая над Митяем, который вчера выдал, мол, всё сгорело.
Пётр, подкалывая его, аж ржал:
— Ты б ещё сказал, что французы напали! Такой крик поднял — вся деревня проснулась!
— Тьфу на тебя, — огрызался Митяй.
— Знаю, Митяй, знаю. Но в следующий раз сначала разберись, а потом кричи, — говорил я, хлопая его по плечу.
У переката всё так и пахло гарью — едкий дым, казалось, въелся во всё, что только можно. Но целёхонькие оба колеса радовали глаз.