На третьей сделал петлю так, чтоб одним рывком развязать, протянули через рядом стоящие деревья к возу. Ночка лишь фыркала, переминаясь с ноги на ногу, готовая тянуть. Прохор похлопал кобылу по крупу:
— Ночка, не подведи, красавица.
Она же повела ухом, словно понимая важность момента.
— Всё, орлы, — скомандовал я, проверив узлы. — Катим. Осторожно, помост скользкий. Митяй, ты позади иди, доски подкладывай, чтоб назад не покатилось.
Колесо, поскрипывая, двинулось по доскам. Помост аж стонал от тяжести, прогибаясь под колесом да нашими ногами, река под ногами ревела, как голодный зверь, а пот градом катил по спинам.
— Ещё, ещё немного! — кричал я, перекрикивая шум воды.
Напряжение висело в воздухе, как перед бурей, — один неверный шаг, и колесо в воде, а мы за ним. Доски под ногами скрипели, каждый шаг приходилось выверять, как на минном поле.
Когда оставался последний рывок, чтоб поднять колесо в пазы, установленные на опорах в воде, Митяй, чёрт малой, поскользнулся на мокрой доске и с воплем, похожим на крик подбитой птицы, плюхнулся в ледяную Быстрянку. Вода взбурлила, словно кто-то бросил в неё огромный камень, я рявкнул, не отпуская своей верёвки:
— Верёвку ему! Быстро!
Илья, ловкий, как кот, несмотря на свою медвежью комплекцию, кинул конец запасной верёвки, за которую малой уцепился, кашляя и отплёвываясь.
Прохор с Петькой, отпустив колесо до ближайшей доски, которую установил Митяй перед своим славным падением, метнулись к берегу, вытащили его, мокрого, как щенка после дождя, на твердую землю. Митяй стучал зубами, но всё равно ухмылялся, хорохорясь:
— Егор Андреевич, холодно, зараза! Как в проруби искупался!
— Дурак, — буркнул Пётр, растирая его снятой рубахой.
— Что колесо, — вставил Прохор, — он мог и концы отдать! Быстрянка шутить не любит.
— Прохор, костёр разводи, — велел я, убедившись, что колесо надежно закреплено и не скатится в наше отсутствие. — Петь, растирай малого, пусть отойдёт. Перекусим, раз пауза.