Падая на матрац, эта сука каким-то образом выхватила нож из-за пояса Давида и давай рубить себя по физиономии, рукам. Я на нее, вырвал нож, но она уже нанесла себе несколько ран. Рассекла левую щеку, сделала по паре надрезов на обеих руках выше кистей. Вены не перебила, спешила, но раны большие, открытые. Я связал ее, наложил повязки и… сюда. Девки шум подняли, визг. Давида вывел из подвала. Он сейчас внизу, во дворе ждет!
Абадзе откинулся на спинку кресла, ударив с силой кулаком по массивной крышке стола:
– Какого черта, Богдан, ты впустил повара в подвал с ножом? Или забыл строгий запрет на вход к бабам с каким-либо предметом, способным нанести им даже царапину? Для чего мы камеры обивали матами, делали мягкие полы? Чтобы девки не могли причинить себе увечье.
Богданов опустил голову:
– Виноват, шеф. Не обыскал Давида. Только сегодня и не обыскал. Почему? Не знаю! Наверное, потому, что раньше он никогда не приходил с ножом.
– А на какой хрен существует инструкция, согласно которой ты обязан досматривать всех лиц, входящих к заложницам? Для чего я писал ее? Расслабился? А знаешь, сколько стоит твоя расслабуха? Миллионы долларов, придурок.
Богданов тихо проговорил:
– Нет, шеф! Таких денег мне никогда не поднять!
– И что прикажешь делать с тобой? По инструкции я должен казнить тебя. Публично казнить, перед всеми бойцами нашей группы. Отрубить к чертовой матери твою бестолковую башку! Мне приказать готовить плаху?
Тело Богданова покрыли крупные капли холодного пота. Он опустился на колени:
– Шеф! Руслан! Ты не первый год знаешь меня. Прошу, не убивай! Да, я допустил грубейшее нарушение, но я отработаю, Руслан.
Абадзе наклонился к столу, достал из пачки «Мальборо» сигарету, закурил:
– Не убивай? На колени встал? Поднимись, не позорься! Отработает он! А что я брату скажу, самому Тимуру? Ведь я не могу не доложить ему о случившемся.