Зажмурившись, бабушка беззвучно шевелила губами — молилась, мне и самому было не по себе. Из той, другой жизни я помнил, что, когда сам за рулем, не так стремно. Да, Каналья — суперпрофи, но жизнь-то — моя, а машина — дедова…
На скорости машина влетела на лед, и ее чуть повело. Бабушка ахнула и схватилась за сердце. Каналья вцепился в руль. Казалось, я слышал, как хрустит лед, сминаемый цепями, а может, так оно и было. Инерция толкала машину наверх, задние колеса пробуксовывали и норовили ее развернуть. Время тянулось невероятно медленно.
— Давай, родимый. Тужься! Тужься, чуть-чуть осталось! — подбадривал «Москвича» Каналья.
— Рожай, — пробормотал я, вжимаясь в кресло, потому что справа был отбойник и обрыв.
— Ну! Ну! — Каналья давил на газ, задние колеса буксовали, машина теряла скорость, еще немного, и покатимся назад, и тогда…
Черт, я не учел этот момент!
Готовый к худшему, я не сразу заметил, что мы заползли на возвышенность и покатились вниз.
— Я же сказал! — гордо изрек Каналья. — Эльза Марковна, порядок!
Бабушка поправила завалившийся мешок и посмотрела на Каналью злобно, но промолчала, что было ей несвойственно.
Второй подъем дался проще.
Потом мы преодолели серпантин и медленно покатились по прямой дороге. Напряжение отпустило, я стал замечать деревья в снежном убранстве, искрящийся в свете фар снег, снежинки на лобовом стекле, одинокого мужчину в легкой куртке, без головного убора, шагающего в сторону Васильевки.
— Бедолага, куда он прется в таком виде? — проворчал Каналья.
Бабушка подалась вперед, посмотрела на мужчину.
— Псих какой-то. Ну какой нормальный человек будет шастать в такую ночь? Поехали быстрее, а то еще ломиться к нам начнет.
Услышав подъезжающий автомобиль, мужчина обернулся, сошел с проезжей части в сугроб, одной рукой закрыл глаза от света фар, вторую робко приподнял, не особо рассчитывая, что ему остановят.
Свет упал на лицо этого человека, и я его узнал, скомандовал:
— Алексей, тормози!
— Не надо! — уперлась бабушка.
— Это свои, — настаивал я, и Каналья послушал меня, плавно притормозил.
— Декоратор наш, — объяснил я, упустив главное.
Не веря своему счастью, Наташкин Андрей стряхнул снег с кудрей и засеменил к нам, нескладный, толстый, в осенней куртке и ботинках. Я вышел навстречу. Первый порыв был врезать ему, и пусть валяется — за то, что обидел мою сестру. Но я сдержался, допустив мысль, что Наташа могла преувеличивать.