Все по-настоящему

Которая на корню убивает все мои благие намерения, так что еще чуть-чуть, и я за себя не отвечаю…

— Погоди, Тат…

— Что такое?

Она обхватывает мой затылок, запрокидывает голову и поднимает затянутые поволокой желания глаза.

— Я не хочу, чтобы это происходило так…

— Как?

— Будто бы от отчаяния.

Татка молча смотрит на меня. Качает головой.

— Ну, какой же ты глупый, Клим. Такой умный, а такой глупый.

Понятия не имею, что она имеет в виду. А уточнить просто не успеваю. Потому что Татка неторопливо разводит полы моего халата.

— А как же презервативы? — туплю, как дурак.

— Никак… Есть другие способы… предохранения, — шепчет эта искусительница, прокладывая дорожку из поцелуев по моей груди."

"Она намекает на прерванный акт? Но… это довольно сомнительный способ защиты. С другой стороны — я не имею ничего против детей. А она?

— Если ты забеременеешь — никаких абортов.

Татка отрывается от своего занятия, вновь поднимает взгляд, будто испытывая.

— Хорошо, — шепчет, облизав губы. — Хорошо. Но пока все же…

Киваю.

Пока все же — прерванный акт. А там, как судьба решит. Спешить нам пока что некуда. Окончательно со всем разобравшись, подталкиваю Татку к спальне. Останавливаемся у самой кровати, сбрасываем декоративные подушки на пол и замираем друг напротив друга, вытянув руки по швам. Наши взгляды сплетаются, проникают друг в друга, узнают… Задают миллионы вопросов:

— Ты точно решила?

— Да!

— Понимаешь, что дороги назад не будет?

— Еще бы. Так мы, наконец, перейдем к делу, или будем и дальше болтать?!

Улыбаюсь.

Голоса в моей голове звучат так отчетливо, будто мы и впрямь ведем эту сомнительную беседу. Хотя на деле все происходит лишь в моем воображении.

Татка выгибает бровь.

— Ну же! Действуй.

Я поднимаю руки к пояску на ее белом банном халате.

— Какая ты все же нетерпеливая.

— Угу! А ты — ужасно медлительный.

Развязываю узел, спускаю её халат с плеч, а вот взгляду спуститься не позволяю. Глядя исключительно ей в глаза, осторожно касаюсь пальцами кожи на животе, веду вверх.

Взгляд Татки темнеет по мере того, как мои руки поднимаются по ее телу. Дыхание становится поверхностным и частым. Оно касается моей кожи, вызывая легкую дрожь. Тяжелая грудь Татки вздымается, задевая мои пальцы, нерешительно замершие в одной точке. Веду вверх, нахожу вершинки, осторожно обвожу их пальцами и легонько сдавливаю. С губ Татки срывается томное «Аа-а-х». Я зажмуриваюсь, позволяя этому звуку проникнуть в каждую свою клеточку. И, наконец, опускаюсь ниже.