– Но их два: гиацинты в беседке и оранжерея. О, даже три! Еще кабинет. Но ты говорил, что не привез подарок не потому что он не поддается транспортировке, а потому что не хотел, чтобы это выглядело как подкуп.
– Мгм, ― невозмутимо повторил он.
– Ну Игнат, ― капризно произнесла я. ― Что это за подарок?
Он тяжело вздохнул и вывернулся из моих объятий. Сел на кровати спиной ко мне. Я готова была подпрыгивать от нетерпения, а этот сухарь даже не шевелился толком, если не считать того, как он потер затылок.
– Ты не дашь мне отдохнуть, да, женщина?
Игнат встал с кровати и надел пижамные штаны.
– Сиди здесь, скоро вернусь, ― сказал он и вышел из спальни.
Я откинулась на подушки и счастливо улыбнулась. Прокручивала в голове все, что с нами произошло за последнее время и понимала, насколько я сильно, просто непростительно счастлива. Двери в спальню открылись, и передо мной лег конверт. Я тут же распечатала его и посмотрела на Игната."
"– Билеты на Гавайи? ― спросила я с недоверием.
– Да. ― Игнат сел на кровать, подогнув под себя ногу. ― Я подумал, что хотел бы… не знаю, перезагрузить наше начало. Мы остановимся даже в том же бунгало. Я хочу, чтобы мы пережили в том месте новый опыт. Счастливый. Такой, какой должны были бы пережить молодожены с самого начала.
Я встала на кровати на колени и улыбнулась.
– Тогда у меня есть условие.
– Слушаю?
– Ты оставляешь ноутбук дома.
Брови Игната поползли вверх, и он тут же начал качать головой.
– О, нет. Ноутбук поедет со мной.
Я бросилась ему на шею, отбросив конверт в сторону, и со смехом принялась целовать его и уговаривать оставить дома ноутбук. Игнат смеялся громко и раскатисто, как умеет только он, пытался увернуться от моих частых поцелуев. Хотя делал это совершенно неубедительно. Убирая от моих губ щеку, он тут же подставлял губы. Когда я навалилась на него и повалила на кровать, мы в один момент перестали смеяться, как будто кто-то выключил у нас улыбку.
– Я люблю тебя, ― прошептала я в его губы.
Игнат прикрыл глаза и шумно выдохнул.
– Как же я мечтал услышать эти слова, ― сиплым голосом произнес он. ― И я люблю тебя, Ама. Больше жизни люблю.
Он сжал меня в объятиях так крепко, что даже в глазах потемнело. Но я не жаловалась. Так он выражал все то, что не произнес вслух.