Староста артели нищих зашёл погреться…
Ещё одна немногочисленная компания, составленная исключительно из мужчин, вполголоса переговаривалась в углу. Лица тёртые, спокойно-уверенные, в неспешности жестов сквозит осознание своего превосходства над прочим людом. Это уже не забирохи, а мокрушники, судя по повадкам. И не боятся сюда ходить!
Лыков обогнул лежащую женщину и прошёл прямо к стойке. Грязная, как и всё вокруг, она была заставлена большими блюдами, на которых лежали калёные яйца, солёные огурцы, куски печёнки и толсто нарезанные ломти хлеба.
Бритые мужики у стойки с появлением Лыкова тут же замолчали, неприязненно глядя на незнакомца.
— Чего надо?
— Не чего, а кого, — спокойно ответил Алексей. — С Афанасьевым хочу потолковать.
— А кто ты такой, чтобы он с тобой толковал? Шляются тут всякие…
— Это не твоё дело. Ты позови, а Марк Иванович сам решит.
— Ванька, — вмешался тот из беглых, что помоложе, — а дай-кось я его отважу!
— Нет, — ответил буфетчик, видимо, тот самый Кулаков, внимательно разглядывая Лыкова.
И ушёл во внутренние комнаты. Бритый же встал прямо перед Лыковым и нагло вперил в него взгляд. Глаза жёлтые, злые, как у рыси, смотрит вызывательно и только ищет повод подраться… Однако Лыков не обращал на него ни малейшего внимания. Он облокотился о стойку и спросил у второго бритого, постарше:
— Всегда такой скипидаристый?
— Через раз, — ухмыльнулся беглый, обнажив при этом беззубый рот.
— Не учили ещё.
— Вот-вот, и я ему то же говорю: держи, Васёк, язык на привязи, а то оторвут его по самые колена! — засмеялся обратник, толкая своего напарника в бок.
— Заклюй тебя муха! — мгновенно рассвирепел молодой. — А вот щас ты у меня проедешь четвертнёй![90]
И вцепился в Лыкова. Но не преуспел: тот схватил его одной рукой за пояс, легко, как ребёнка, приподнял и усадил на самый верх буфета.