Отмечено появление в городе какого-то крупного уголовного. Начались шевеления, стычки между группировками… В Шереметьевскую больницу попали за эти дни три налётчика с одинаковым диагнозом — сотрясение мозга. Это не про тебя рапорт?
— Похоже. А ты объяви меня в розыск! Пригодится для усиления легенды. Без фамилии, но с приметами. И обеспечь утечку через осведов.[114].
— Сварганим. Ещё чего?
— Открой следствие об убийстве Крестовникова. Я обещался Морозову.
— Уже открыл.
— Перешли Павлу Афанасьевичу мой очередной рапорт.
— Сегодня ночью отвезут. Что ещё?
— Завтра я должен встретиться с Быковым. Надеюсь, мы договоримся, и тогда я спущусь в каменоломни.
— Это если Рупейто с Мишкой окажутся там.
— Я почему-то убеждён, что они там. Который день их преследую; пора уже и встретиться. По-настоящему, а не так, как вышло в Хапиловке.
Эффенбах только молча покачал головой.
— Так вот, — продолжил Алексей, — если я прав и придётся идти вниз, я пришлю тебе записку.
Эффенбах молча кивнул, повернулся и пошёл к двери.
— Погоди! Про генерала с Божедомки не забудь.
Начальник отделения остановился, хотел что-то ответить, но только махнул рукой и вышел вон.
С Самотёки Алексей поехал на Хитровку. Смеркалось, и извозчик дальше Петровского бульвара везти отказался. По Малому Трёхсвятительскому переулку Лыков пешком двинулся в сторону «Каторги».
— Здоровье беречь надо, — назидательно ответил им титулярный советник. — Одно ведь, другого не будет!
Оборванцы озадаченно замолчали, потом один, самый угрюмый, нашёлся:
— А деньги есть?
— Денег-то много, да не во что класть.
Парень насупился:
— Эй! На Юр-базаре[115] так не шутют! Щас как осерчаем, будешь знать!
— Ты, сосунок, кашляй помалу, чтобы на год хватило. А то спроси у Сиплого, что я с такими делаю.
Оборванец среагировал мгновенно:
— Робя! Лататы!
И троица бросилась со всех ног в ближайшую подворотню.
Больше до самой «Каторги» к сыщику никто не приставал. Войдя в трактир, он сразу прошёл к стойке.