— Одобряю. Но только своим силами, без привлечения Грессера.
Генерал-лейтенант Грессер был новый петербургский градоначальник, только что назначенный. Оржевский уже успел с ним поссориться и старался теперь насолить ему при каждом удобном случае.
Пробыв в квартире Макова ещё минут десять, начальство удалилось и Благово остался один. Он начал с осмотра помещения. Жена и трое детей покойного, потрясённые случившимся, сидели в обнимку в гостиной; двое младших плакали в голос. Оставив допрос вдовы на ужо, сыщик прошёл в спальню бывшего министра и сразу же обнаружил на разобранной постели лист синей сахарной бумаги, заляпанный воском.
— Что, покойный вчера лечился от простуды? — спросил он у сопровождавшего его по дому камердинера.
— Точно так, ваше высокородие. Второго дня барин захворали, так мы давеча капали им на грудь восковую свечку.[2]
— Ага, значит, господин Маков собирался вылечиться, а не помирать?
Камердинер промолчал.
— А кстати, любезный, кого ты впускал к нему вчера вечером?
— Никого не впускал.
— И давно у вас эдак заведено?
— Ещё когда их высокопревосходительство были министром внутренних дел. Сами понимаете: там пропасть всего секретного, чего нам, прислуге, знать не положено.
— И часто такое бывало?
— Дык, раз-то в неделю завсегда.
— И ты никого никогда не видел из этих секретных посетителей?
— Упаси Бог, ваше высокородие! Очень серчали. Прохора, что до меня служил, за то и рассчитали, что любопытство проявлял, рожу в коридор высовывал, когда не велено. Мы уж знаем: ежли барин такой приказ дали, сиди и не шелохнись. Надо им будет — звонком вызовут. Даже в ретирадное идти не смей!
— Эко у вас строго. Но ведь барин твой давно уже не министр!"
"— Ну и што? Когда они почтвами заведывали, так ещё гуще началось; едва ль не через день! Как ево, правда, вчистую уволили, то прекратилось, а вчера, слышь, опять наказали.
— А как жена Льва Саввича к этому относилась?
— Известно как: не нравились ей все эти секреты. Боялась, как бы чего дурного из них не вышло.