Как на фронте, в Европе, ему мечталось возвращение домой и снились родные рекламы Бродвея. Правда, другой писатель — Хемингуэй — недоуменно спросил: «Как можно жить в Нью-Йорке, если существует Венеция и Париж?..»
Когда дельфины спасли шотландскую овчарку, я выключил телевизор и вышел на палубу.
В ночи близко ворочалась и дышала Америка. Чудовищно огромная страна, сотни миллионов людей.
Странно думать, что нация может появиться из ничего за несколько десятков лет, что нация может существовать, не имея за плечами тысячелетней истории.
Французы в Канаде тянут в одну, англичане в другую, а украинцы в третью сторону. И отсутствие лица у Канады видно даже на экране телевизора.
У Америки лицо есть. Американцы действительно нация, но эта нация имеет короткие корни.
Есть в Америке для меня нечто жуткое, хотя никакая другая нация не родила столько великих людей, близких русскому сердцу. Пожалуй, даже Франция уступит в количестве таких людей Америке.
В мокром тумане крякали и взвизгивали чайки. Слабая зыбь плюхала за бортом. Трап был высоко приподнят.
Накануне к этому трапу прибыл с очередным вельботом пьяный вдребезги рыбак. Чемодан он где то забыл, но в каждой руке сжимал по десятикилограммовой гантели.
Вельбот мотало на зыби под трапом, и голова рыбака находилась в явной опасности.
Он развалился на корме вельбота в позе Степана Разина и, конечно, злил нас, но он был великолепен — огромный мужчина, занявший всю корму вельбота, с гантелями в лапах, с хитрой улыбкой на добрейшей роже. Он, наверное, много помог друзьям во время работы в океане и знал своим пьяным подсознанием, что его любят друзья.