Ну и запах у воровского пота!
Бормочет:
— Русски гуд! Русски гуд!
Я охлопываю карманы его портов — может, успел сунуть туда мелочишку. Он быстро понимает, что бить не буду, пытается наладить дыхание. Я тоже пытаюсь. Он вытаскивает из кармана пук денег:
— Руси гуд! Гив сигарет! Пай!
Это он объясняет, что забрался ночным вором с кормы, чтобы контрабандой купить сигарет. Врет, сволочь..."
"Лодчонка выныривает из тьмы, высматривает, что с их корешком будут делать. Та самая. Подошли к трапу, отвлекли внимание. Потом, мол, ушли.
И от злости я делаю глупость.
Надо было задержать парня, акт составить, утром осмотреться на палубах, в грузе, убедиться, что цело все, или описать недостачи, потом власти вызвать. А я толкаю его в шею:
— Пошел за борт! Тебе еще трап подавать?!
И он сиганул с четырех метров, головой вперед, с зажатыми в руках деньгами.
Я вылил ушат гнева на длинную голову Банова. Он, как всегда, когда на него гневались, как бы прижал уши к черепу. И молчал. Я объяснил ему, что тормоза, подобные тем, которые есть в нем, Банове, в добрые феодальные времена смазывались березовой кашей при помощи вымоченных в соленой воде линьков.
— Что мы здесь, шутки играем? — спросил я Банова.
— Не-ет.
— Когда вы так говорите: «не-ет», мне, Банов, кажется, что в вас сидит нечто осиновое. Сколько вы закончили классов?
Банов что-то прикинул в уме.
— Десять.
— Где?
— В Ленинграде.
— Когда будете на вечере-встрече учеников вашего выпуска через двадцать лет, передайте мой привет вашей любимой учительнице. Она выдающийся педагог.
Но дело в том, что я отходчивый, и я постарался найти на дне ушата гнева несколько ложек теплой воды.
— Ладно, все-таки вы его заметили. А это сложно и для старого матроса. И я буду просить капитана поощрить вас. Когда три десятка лет назад тонул «Челюскин»...