Постоянно слышались стоны и вскрики, частенько – глухие удары по стволам деревьев. Скорее всего – лбом…
Ближе к рассвету осталось лишь желание дожить до привала, стимуляторы постепенно прекращали свое действие, идти становилось все труднее и труднее.
Десантники чувствовали себя привычно, не впервой по ночной сельве передвигаться, да и не спотыкались: приборы ночного видения позволяли замечать препятствия. Запасной прибор поначалу дали Малышевой, но тот вскоре вышел из строя – был разбит при неуклюжем падении.
Свешников теперь не ругался, хотя в начале пути едва до смерти не запугал Меньшикова, обещая ему столько пыток и пинков, что тот верил всему, особенно когда был поднят за шкирку и бесцеремонно перекинут через ручей: идти вброд он побоялся, все выискивал сухое место.
Начинало светать. Сельва просыпалась, уже не требовались приборы, рассеянного света хватало. В полумраке, иногда мелькая в просветах, двигались освобожденные, слышалось их сиплое дыхание. Под их глазами залегли темные круги, вряд ли они теперь сами себя в зеркало узнают, настолько изменились и осунулись.
Батяня подождал, пока не пройдут ученые. Спустился следом, все еще не выпуская из поля зрения окружающие джунгли. Знаком передал наблюдение капитану, поспешил поднимать только что свалившегося профессора. И десятка метров не проходило без подобных происшествий, то один свалится, то другой. Женщина вообще непонятно как еще находит силы переставлять ноги.
Вдалеке раздался рокот вертолетного двигателя, судя по нарастанию шума, вертушка вот-вот должна пройти над головами. Профессора пришлось придавить вместо подъема, заодно и идущего чуть впереди Меньшикова сбить с ног подсечкой. Андронова поспешно пригнула Малышеву, а капитан уронил оставшихся, попутно умудрившись хоть немного прикрыть их листвой.
Лавров прикрикнул:
– Всем лечь и не двигаться.
Замерли без движения. Тяжело вздыхали.