Даже до смутных времен, Рюриковичи никогда не захватывали земли угасшего рода. Назначался преемник из близкородственного рода или возвышали одного из вассалов прервавшегося рода. Но этому решению императора никто не перечил. Все запомнили, как поступает государь с неугодными людьми.
— И ещё, сын, — обратилась ко мне мама, — раз войска императора уходят, нас озадачили позаботиться о раненых солдатах, которых они не смогут взять с собой.
— Сколько? — тут же спросил я.
— Почти две тысячи, — ответила она.
— Всё-таки придумал как навязать нам своих солдат, — проворчал я.
— Ещё жив, — ответила Эмери. — Хотя яд давно должен был отправить его на перерождение.
— Этому может быть только одно объяснение, — подумав сказал я. Мама всем своим видом показала, что слушает меня. — На Суворове надет медицинский артефакт.
Ненадолго задумавшись, она произнесла.
— Думаю, это единственное разумное объяснение.
Когда я возвращался назад в лагерь, то меня догнал Зес. Он сообщил, что повешенными были вассалы Щеглова, которые отказались преклонить колени перед императором.
— А Щегловы? Что будет с их родом? — спросил я.
— У погибшего главы остались дети. Их увезли в столицу. Зачем, и что их ждёт, мне неизвестно, — ответил Зес.
* * *Прошло три дня с тех пор как последний солдат императора скрылся за горизонтом. С нами оставались только тяжело раненные, которым я всё-таки решил оказать профессиональную помощь.
На очередном собрании Серек предложил желающих забрать к себе. А кто хочет пусть возвращается к себе домой своим ходом или идёт догонять императорское войско. Только никто не знал, в какой из армий находится тот или иной глава рода.
— Зачем они нам? — спросила Эмери.
— Это воины! — ответил дед. — И хоть они остались инвалидами, от них родятся сильные дети.
— Но они не смогут себя прокормить! Ты же не собираешься им платить зарплату только за то, что они спят с бабами? — спросила Эмери.
— Разумеется нет! Но даже безногого можно пристроить к работе. Было бы у него желание трудиться.
— Не знаю, — задумчиво протянула Эмери, — мне эта идея совсем не нравится.