— Андрей Васильевич, — подступил боярин Адашев. — Нам всем жаль. Нам очень жаль твоего отца, он был славный воин и добрый человек. Но не нужно так убиваться. Он сейчас в лучшем царствии, он заслужил.
— Я не убиваюсь, боярин! — огрызнулся Зверев. — Я убивать буду! Я всю эту Османию с навозом перемешаю, я ее в пепел изведу! Да пустите же, наконец! Я ныне же еду к царю. Пусть даст мне воинов, и к весне я все это отродье татарское под корень изведу! Всех в землю закопаю! А не даст — сам, по одному ублюдков вырежу! Да отпустите же вы!
— Андрей Васильевич, дозволь слово молвить, — тихо попросил князь Друцкий.
Пальцы бояр наконец-то ослабли. Андрей перевел дыхание, забрал свиток:
— Спасибо, Юрий Семенович. Простите, бояре, коли что не так. Прощайте.
Он вырвался из комнаты совета, пробежал по коридору, выскочил на улицу.
— Чего бегаешь, несчастный? — кивнул ему Зверев. — По коням. Как это случилось?
— Прости, княже, не ведаю. Ольга Юрьевна меня послала. Только то и знаю, что нет его более.
Наверное, Андрей в первый день загнал бы всех коней — но Пахом не дал, заставляя переходить на шаг, когда со скакунов начинала падать пена, переседлываться, а сразу за Печорами — просто напоил его вином до полубесчувственного состояния.
К полудню четвертого дня он въехал в усадьбу, обнял плачущую мать. Она была во всем черном и поначалу вовсе не смогла говорить. Лишь когда дворня собрала на стол и они вместе перекусили, Ольга Юрьевна смогла все рассказать.
— Соратник его к нам заезжал, кланялся.
Боярыня опять зарыдала.