— Сделай милость, Даниил Федорович, повтори еще раз, о чем ты мне поведать хотел?
— Пусть даст Бог здоровья государю нашему, Иоанну Васильевичу, и долгие лета, — начал боярин Адашев, прихлебнул пива, очистил одну рыбку и продолжил: — После твого ухода, Андрей Васильевич, государь немало слов изрек о своеволии княжеском и о твоем сему примере. Он велит одно, ты творишь другое, он приказывает, ты все поперек. И где тут воля царская? Кто на Руси правитель? Гневался, в общем. Однако же опосля дал мне поручение особое, тайное, как липу доверенному и немало ужо знающему.
Зверев кивал в ответ, ожидая, когда гость перейдет к сути дела.
— Тут и поручил мне государь дело важное сотворить, о коем никому иному знать не положено.
— А я?
— Ты и так… — отмахнулся Адашев. — Стало быть, поручение таким будет. Надобно нам в Угличе пятнадцать стругов от корабельщиков принять.
— Ну, вы спохватились! — Зверев глянул на запястье, где у него уже много-много лет не было никаких часов. — Сейчас конец сентября. На Волге к началу декабря лед уже устанавливается. Когда ты все это успеешь? Раньше не могли вспомнить?
— Пока лето и тепло, княже, — перешел на шепот боярин, — казаки донские на османов нападают, в походы ходят, татар крымских бьют.
— Что-то не слыхал я про подвиги сей братии, — покачал головой Зверев.
— Так и государь сим недоволен! — кивнул Адашев. — Нам поручено недовольство его донести, что слабо они ворогов веры христианской беспокоят.
— Мы — или ты, боярин?"
"— Дык, княже, — залпом осушив кубок, стукнул им о стол гость. — Как сие все государь до меня довел, я враз про тебя и вспомнил. Ты ведь немало судов по Волге сплавил, когда Свияжск строил возле Казани, опыт имеешь знатный.