— Я уверен, что она будет рада, не так ли, Аннушка? — они оба поворачиваются ко мне, и меня охватывает непреодолимое желание развернуться и сбежать.
Конечно, я никуда не убегаю. А только молча киваю, соглашаясь с Соболевским.
— Это замечательно, что и вы, Никита Сергеевич, тоже интересуетесь искусством, — довольно произносит Герман и проходит вперёд, а Добрынин, подойдя ко мне, вдруг протягивает руку, предлагая опереться на его локоть. И я настолько теряюсь, что беспрекословно кладу ладошку на мужское предплечье.
А дальше у меня просто лезут на лоб глаза — между двумя моими спутниками завязывается такой диалог, что я не могу перестать удивлённо коситься на своего начальника. Они обсуждают экспрессию и технику врубелевской живописи, объём и манеру наложения мазков на холст. С чем-то Герман Эдуардович спорит, какие-то утверждения подтверждает кивками, Никита Сергеевич же постоянно обращается ко мне, втягивая в разговор, спрашивая моё мнение и вгоняя в краску.
Всё это время он не отпускает мою руку, наоборот, в какой-то момент, потянув за собой к очередному полотну, перехватывает кисть и мягко сжимает пальцы.
Спустя почти час мы заканчиваем осмотр — мне показалось, что прошла целая вечность. Я стою рядом с Германом Эдуардовичем внизу возле выхода, Добрынин вызвался, точнее, настоял, что он сам заберёт куртки — в раздевалке небольшая очередь.
— Аннушка, надеюсь, вы хорошо провели время, — Соболевский смотрит на меня с заботой. — Вы как-то примолкли в конце. Устали?
— Нет, что вы, Герман Эдуардович, — я поворачиваюсь к мужчине и улыбаюсь. — Это было замечательно! Я очень рада, что пошла! Надеюсь, я не была скучной спутницей?
— Дорогая моя, что за глупости, — Герман тихо посмеивается. — Я рассчитываю, что это не последний наш культурный поход!
— Куда пойдём в следующий раз? — весело спрашиваю его, а за моей спиной раздаётся низкий голос, от которого тут же подкашиваются колени.
— С моей стороны будет слишком большой наглостью попроситься к вам в компанию?
— Думаю, мы договоримся! — Соболевский неожиданно подмигивает подошедшему хирургу, который держит в руках нашу верхнюю одежду.
Тот улыбается, как и всегда, краешком губ, протягивает Герману старомодный плащ, мою куртку разворачивает передо мной, без слов помогая надеть.