Я уже говорил, что она уникальная?
К обеду дело доходит до гостиной.
Ухожу на двор поговорить с охраной, а когда возвращаюсь, девочка пытается отодвинуть диван.
Диван, мать ее!
— Надя! Ты что творишь! — подлетаю к ней.
— Мне нужно за ним убрать, — так просто выдаёт она.
— Отойди!
Сам отодвигаю диван. И этого я тоже никогда не делал. Не участвовал в уборке. Но Надя та еще волшебница.
С уборкой наконец покончено. Заказываю обед. Надя уходит в спальню. Снова нахожу ее на кровати, завёрнутую в плед. Уж лучше бы диваны двигала, чем этот пустой обречённый взгляд в стену.
Нужных слов я не нахожу. Язык тела мне ближе. Хотя и на нем я умею говорить только жёстко. Но с девочкой я учу другой, более мягкий язык.
Обнимаю ее сзади, прижимаясь грудью к ее спине. Обвивая тонкую талию через плед. Девочка напрягается, я чувствую это. Аккуратно убираю ее волосы в сторону, целую за ухом, ниже в шею, вожу губами по её коже. И она расслабляется.
— Надя… — выдыхаю ей в висок. И всё, слов больше нет. Но я чувствую от неё разрешение. Девочка расслабленная. Нет, секса, конечно, не будет. Я просто хочу дать ей почувствовать почву под ногами, вдохнуть немного жизни. Забираюсь под ее плед. Накрываю ладонью ее живот, прижимая к себе крепче. Закрываю глаза, утыкаюсь носом в ее шею, дышу.
Через несколько минут чувствую, как Надя содрогается и всхлипывает.
— Надя, девочка моя. Прекрати. Всё. Такова жизнь. Не думаю, что твоей бабушке бы понравилось, что ты который день в истерике и изводишь себя голодовками.
— Боже, ты не понимаешь… Не понимаешь, — мотает головой.
— Объясни, и я пойму, — шепчу ей на ухо.
— Это наказание мне, — продолжает лить слезы.
— Теперь я еще больше не понимаю.
— Нет, — продолжает всхлипывать. — Я убила человека и не понесла наказание. — Это карма!
— Надя... — выдыхаю ей в шею. — Ты никого не убивала. Жив тот клиент и здоров.
Девочка замирает, прекращая плакать, а потом разворачивается ко мне лицом. На щеках слезы, но она больше не плачет, просто смотрит на меня огромными глазами.