Зараза

Будто в тюрьму попал, прикрытая решетка вверху и откидная крышка на уровне пояса."

"Внутренне вопя от радости, побежал к первой двери. Постучал, вскрыл окошко и тут же закрыл, увидев очередного мутанта, только хиленького еще. Все камеры по левую сторону оказались с так называемыми добровольцами. Кто-то уже серый, разросшийся, но некоторые в бреду валялись на кроватях, а один на полу, потому что вся мебель была переломана.

Я бросился на другую сторону, с каждой дверью, теряя надежду. Вскрыл первую, благо замков не было, а только засовы, до которых не дотянешься изнутри, зато снаружи заткнешь даже с занятыми руками.

Комнатка небольшая, похожа на камеру в европейской тюрьме — кровать, стол, книжки, даже шахматная доска с расставленными фигурами. Владельцем камеры оказался европейский мужчина в грязном костюме с оторванным рукавом. Забился на пол возле кровати и что-то бормотал по-немецки. Я попытался его растормошить, но безрезультатно, в мутном взгляде осмысленности еще меньше, чем у мутантов. В кармане нашел бумажник с документами, оказалось что-то это какой-то финансист «Глобал корп». Может, просто свихнулся, а может, активы компании защищать пытался перед ЧВКашниками. Закрыл его обратно и побежал дальше.

Вторая камера оказалась пустой. Выматерился, выскочил в коридор и прокричал имя сестры. В ответ сразу же из двух камер послышался стук и приглушенные голоса. Но громче всех долбился мутант, в камере без мебели.

Подскочил к следующей камере — открыл окошко и позвал сестру.

— Есть кто? Катя, ты здесь?

— Ооо, глюки начались, — послышался негромкий, но довольно бодрый голос сестры, — Сижу за решеткой в темнице сырой, вскормленный в неволе орел молодой…ну или орлица, короче, не дождетесь.

Глюк, свали в туман.

Нашел! Живая! Ааааа, я тебя нашел! Дома будешь сидеть теперь всю жизнь, никаких Африк, никаких командировок! Нашел, нашел, нашел!

Я не слушал, что она там бормочет, в голове фейерверком взрывалось: Нашел! Живая!

Я распахнул дверь. Катька лежала на кровати, болтая ногами и кидая теннисный мячик в потолок, на каждое четверостишье.

Заметила меня, осеклась и бросилась на меня. Я только и успел заметить, что вроде цела. Похудевшая, лохматая, помятая, почти зажившая ссадина на щеке — я обнял этот теплый и такой родной комочек. Она всхлипывала все время повторяя: «Андрей, скажи, что это не сон. Ты же не глюк? Скажи, скажи, скажи!» А я гладил ее по голове и уверял, что настоящий.

Не знаю, сколько так еще могли стоять.