Дождь все так же продолжал моросить, и Елисей, решив оставить все, как есть, направил коня к дому. Ему, как и детям, хотелось побыстрее оказаться в тепле. А груз под брезентом спокойно переночует на подворье, под навесом. Они уже объехали плац, когда шедшая навстречу женская фигура, остановившись, негромко окликнула парня:
– Здравствуй, Елисей.
– И тебе не хворать, – буркнул парень, даже не пытаясь остановить повозку.
– Придержи коня, поговорить надо, – попросила женщина, шагнув вперед.
– Так ты вроде уже все сказала, – жестко усмехнулся Елисей, натягивая повод.
– Зло таишь, – понимающе вздохнула женщина.
– Нет. Я таиться не умею. Но и дел с тобой иметь более не хочу. Слов твоих забыть не могу.
– Дура я злоязыкая. Знаю, – всхлипнула Наталья. – Прости, Елисей.
– Бог простит, – пожал Елисей плечами. – Сказал же. Зла не таю, но и дел иметь более с тобой не буду. Все, или еще чего скажешь?
– Сирот, смотрю, пригрел, – проговорила женщина, окинув Мишку быстрым взглядом.
– У твоих теперь отчим есть. Вот пусть он о них и думает, – снова качнул Елисей головой. – Помнишь ведь. Когда узнал, что ты пришлого приняла, я тебе и слова не сказал. Твое дело. А вот когда он посмел в дела мои влезть, я рассердился. Ну, а что бывает, когда я сержусь, ты видела."
"– Да уж, видела, – усмехнулась Наталья, зябко передернув плечами. – Значит, не вернешься?
– С чего бы? – удивился Елисей. – Мне и у бабки Радмилы хорошо. Да и места там теперь больше.
– Слухи ходят, что это ты Радмиле дом расширить помог. Так ли? – не удержавшись, спросила Наталья.
– Так. А тебе-то что с того? Мои деньги, я и решаю, на что тратить.
– Злой ты стал, Елисей, – вздохнула женщина.
– Я всегда таким был. Просто на тебя мне злиться не с чего было.
– А теперь есть?
– А теперь мне до тебя и дела нет. Ежели нужно что, к кругу казачьему ступай. Я тебе не помощник. Прощай, – свернул Елисей разговор и тряхнул поводьями.
Они доехали до дома, и парень успел распрячь коней, когда Мишка, выбрав момент, тихо спросил:
– За что ты ее так?
– Кого? – не понял Елисей.
– Наталью.
– За дурость бабью да за язык длинный, без костей. Иной бы за те слова и нагайкой отходил, да я девчонок ее пожалел. Не тронул.
– Это чего ж она такого сказала? – удивился мальчишка.
– Байстрюком меня назвала. Мать моя мертва давно, сама на хулу такую ответить не может. А памяти матери я порочить никому не дам.
– Вот дура, – с чувством выругался Мишка.