И встал, подгадав частицу мгновения, когда самый проворный до половины взвёл тетиву, а вожак снял охотничью рукавицу – вытереть нос.
Светел в Изворе вроде даже подхватил его имя. Щавей, сын Отавин.
Гнездарь не растерялся, зло вопросил:
– За смертушкой прибежал, дикомыт?
Отрок, купленный на торгу, пугливо жался в сторонке.
Бросаясь от скоморошни, Светел шёл истреблять. По счастью, Вож-Матка здесь была широка. Хватило времени вспомнить: гонители никого ещё не убили. Небось хотели. Но не сбылось.
Их лыжи и кайки стояли рядком, изготовленные для быстрого бегства.
– Вашей смертушки не ищу, своей и подавно, – нарочито густой правобережной говорей вымолвил Светел. – А вот за то, что куда попало метите, ответа спрошу. Не допестовали вас мамки, раненько пустили к острым игрушкам, не нужны они вам."
"Щавей натянул варежку с рукавицей. Заживший покус на мясе ладони был совсем маленький. Детский.
– Твой народец нашим попущением землю топчет.
«Царь сядет! Знать бы тебе…» Светел захохотал во всё горло:
– Если скажешь толком, что за моранич Отаву примучивал, я тебя, гнездарь, даже бить сильно не буду. Сусала подправлю легонечко, да и живи себе.
Щавей подбоченился:
– Ты ли, витязь ряженый, мне побоем грозишь?
«Кто?..» Светел не понял, передёрнул плечами:
– Грозить не приучен, а побить побью.
– Да мы вас, крапивников…
– А руку кто тебе куснул? Опять дикомыт?
Намерения гонителей тянулись вперёд телесных движений – сквозистые щупальца ещё не рождённых ухваток.
Ждать, чтобы скопом насели, Светел не собирался.
У оставшихся были копья. А не притушить ли ретивые огоньки? Чтобы уронили оружие, скорчились, раздирая руками тесные вороты…
Нет.
Светел выхватил из снега два чужих кайка.
Противники стали смеяться:
– Здесь тебе, храбрец любошный, не подвысь!
– В руках не запутайся, скоморошек!
Светел тоже засмеялся:
– Попробую…
И не дал вздеть себя на копья.