Ещё Радославу померещилась рядом с Мглой женщина с белыми распущенными волосами и звёздами вместо глаз…
Менёк рухнул на него, выставив нож.
Кровь растеклась чёрным пятном, не успевая впитываться в измятые мхи.
Хвалько модел в лодке, прислушиваясь к голосам ночных плавней. Ждать безо всякого дела было тоскливо и зябко. Почему-то разболелось плечо, принявшее удар на Ойдриговом Опине. Куговники булькали, вздыхали, сонно квакали, временами чирикали. Шептались странными голосами на холодном ветру."
"«И что у матушкиных пирогов не сиделось?.
Хвалько улыбнулся воспоминанию.
Нынче прибытков стало поменьше. Беда отодвинулась в прошлое, все хотели детей. Мать бегала то к травнице, то к ворожее. Пыталась дружить. Обе гнали её, не разумея угрозы. Дуры-бабы, что ещё скажешь. У Грибанихи до тла сгорел дом со всеми ухожами и припасом. Придёт черёд и Путинье. И дочкам её…
За приятными думами Хвалько начал было поклёвывать носом, но скоро встрепенулся, навострил уши.
Из кустов, куда ушли трое общников, долетел шум тяжкой возни.
Вроде всхлип… Стон…
Точно, всхлип! С долгим подвывом, полным такого смертного ужаса, что и голоса невозможно признать.
Хвалько живо представил распластанного кощея. Удары дубин, ломающих колени и локти. Вот почему вожаку с Карасятами опять вся потеха, а Опалёничу, как в насмешку над реклом, за углом сторожить?
Часть Хвалька готова была бросить лодку и если не руку приложить, то хоть глазком посмотреть. Он заколебался, но тут нескончаемый стон обрёл завершение, сорвавшись придушенным взвизгом.
И вновь затихло болото.
Лишь чьи-то души вздыхали и перешёптывались в куговнике.
Отсвет храмового пламени поджигал тучи.
Хвалько сидел готовый к действию, смотрел на тропинку. Ждал выхода Радослава и Карасят. Все вместе они прыгнут в лодку и отдадутся стремительной гребле, яростным трудом успокаивая бурление крови. Будут гореть глаза, будет память о мгновениях тайной власти, драгоценных и сладких.