Хозяйка, без шуток чем-то разгневанная, затворилась в избе. На оклик лишь стучала костылём и бранилась. Надейка с Цыплёй ютились в дровнике, в самодельном подобии временного жилья. Сидели двумя меховыми кульками. Не зябко, но неприютно.
Надейка радостно встрепенулась при виде парней. Цыпля вскочила, молча ухватилась за Иршу, приткнулась лицом. Он подхватил названую сестрёнку, с лёгкостью оторвал от земли.
– За что немилость? – вздохнул Гойчин.
– Буря была, снегу во дворы намело… – взялась пояснять Надейка.
Метели, врывавшиеся в зеленцы, последнее время не были редкостью.
– Крышу всю закидало, на пол текло…
– И что? Шабры-то где были?
– Тётя Шерёшка звать не благословила. Не приму, сказала, от стервоядцев! За котлярами живу, а коли из Пятери подмоги не стало…
Воронята покосились один на другого. Перед дядей Вороном у здешнего люда шапчонки сами спрыгивали с головы.
– Нам орудье было дано, – нахмурился Ирша. – Дальше что?
– Мы сами полезли…
– И с чего гнев?
– Так не велела. Осиротевши, мол, хоть совсем пропаду! Мы без благословения…
Цыпля ничего не говорила, даже не всхлипывала, но мёрзлый Иршин кожух быстро обзаводился мокрой проталиной.
Хотелось выйти в деревню и первого, кто встретится, пустить на ремни.
Побратимы исправили девкам полстку от ветра. И пошагали, злые и правые, наводить страх.
Владычица, взиравшая с высей, оказала им щедрость. Вывела навстречу сына старейшины с ближниками. Те возвращались из Кричанова затона, с вечерниц. Весёлые, удалые, нарядные, немного хмельные.
– Вона как, – сказал Ирша. – Дети Владычицы в заботах еду и сон позабыли, а ближние миряне песни поют. Почему у бобылки девки крышу спасали?
Сын большака нёс в свежей памяти сладкие уста, жаркие руки, белое тело. В жилах бурлил задор. Тайный воин стоял тощий и неказистый, грубый обиванец терялся против огончатой шубы, крытой шегардайским сукном.
– А не соплив ты, паробча, о девках радеть?
Дружьё засмеялось.
Ирша был очень зол и готов биться, так что возмездие обрушилось без задержки. Местничи не уследили движения. Ирша нырнул вперёд и вернулся, как с места не трогавшись, а сын большака почему-то уже стоял на коленях, со слезами и хрипом вываливая в грязь недавнее угощение.