Но можно ли удержаться? Пропустить случай, коего не будет ещё семь годков, а может, и десять?
Девки лупили глаза на Хотёна, на Беримёда с Бухаркой. Сила и удаль, идущие широким плечом!
– Я сопливыми их видал, – долетело хвастовство усатого гнездаря. – Ныне, глянь, кто державец, кто ажно стень!
Дома сидели, кажется, лишь Недобоичи, но о них ли тужить.
– Дурни мы с тобой, – тихо сказал Гойчин.
– С чего ещё?
– А с того, что сестрёнку в крепость ведём.
Ирша померк, задумался. На орудье они исполнились дерзости. Уверовали в себя.
Ох, дурни.
– Верных молодцев сыскать, – озирался Гойчин. – К бобылке чтоб увезли…
– А не примет омёха? Ну как гнев не иссяк?
– Тогда…"
"К Лыкашу на поварню – и врать, мол, Шерёшка прислала. Державец бобылку не позабыл, да и тень Ветра ещё ограждает бывшую узницу. К тёте Надейке в Дозорную, в клетушку на третьем жилье. Служить, краски тереть. Лихарь тётю Надейку держит нетуго, она ему гораздые картины источит…
Так себе броня, но где лучшую взять?
Острожане, достойные позаботиться о Цыпле, всё не попадались на глаза воронятам.
– Вышло чудо из печуры, – только произнёс Ирша.
– От стервоядцев приняла, – благоговейно выдохнул Гойчин.
Заметила их Шерёшка? Даже не посмотрела. Все глаза у неё были для прилежно шагавшего коренника, для рыжего росомашьего кожушка на заиндевелом хребте. Вот шагнула вперёд. Ещё шагнула, ещё. Оступилась, выронила клюку. Цыпля сиганула с высокой спины, минуя оглоблю. Кинулась. Шерёшка ничего не сказала, лишь обняла.
– Тот раз отступника вешали. Страсть великая, – с важностью вспоминал усатый мирянин. – Будут ли ныне ради Владычицы святую казнь вершить? Вот знать бы!
Скажи кому, что прежде сквозь туман зеленца, хоть и смутно, виднелась вся крепость! Теперь на белом берегу лежал белый клуб, плотный, непроницаемый.
С Дозорной закричал рог.
В пелене, таившей ворота, Гойчину помстился Шагала. Мелькнул и пропал.