Все споры тотчас затихли. Окружённый служками, подошёл Люторад:
– Славься, Владычица!
– Славься, – вразнобой отозвались ему.
– О чём нестроение, верные?
Зря спросил, и так было понятно. Ремесленная улица Третьих Кнутов, не слушая пересудов о святотатстве, явилась за своим сыном. Люторад выпрямился, спрятал руки в рукава облачения. Посох мешал, словно напоминая: всех прав на него отпрыск Краснопева ещё не сподобился.
– О правде, – заново ступая в холодную воду, выговорил Варакса.
– Нет препоны в обретении правды чтущему слово Владычицы.
Варакса начал мягко и вежливо:
– Стали мы известны, что в блошницу заключён отрок, перебивший путь священному шествию. При Ойдриге за такое шеи рубили и тем смывали невстречу. Однако предки были мудры. Отрока, рекомого Верешком, сыном Малюты, они не почли бы за святотатца."
"– Добрый Варакса… – Люторад растянул в улыбке тонкие губы. – Ты премного взыскан умением ткать словесный узор, творя силки для неопытных судей. Я служу высшей власти и привержен глаголу простому и честному, как молитва.
– Для предков святотатцем был тот, кто осквернялся злочестием, своевольно или по неразумию. Виновный в отвращении благодати Богов платил кровью. Я уверен, жрецы Ойдриговых времён не признали бы поругателем неудачного отрока, которого сторонний человек метнул через улицу, как мешок.
Люторад сверху вниз смотрел на низенького Вараксу.
– Мы, жрецы, взираем на дела этого мира, силясь уловить приметы вышнего замысла и направить людей на согласие с божественной волей… явленной даже в полёте птиц и звериной побежке, тем паче в деяниях простецов. Аррантский выходец по имени Борво, ища себе места, согнал наземь мальчишку, толкнув сильней надлежащего, и откуда нам знать, что вело его руку? Отрок же, упав, не отпрянул, но поспешил в перебой ходу славящих, и что понудило его?
Варакса молчал. Притихли и уличане.
– Мы долго ожидали злодея, чья кривость вопияла бы откровенно, и не дождались, – продолжал Люторад.