Помню острый страх — смогу ли взять ее на руки, чтобы случайно не сломать? Но спустя какую-то минуту я освоился настолько, что начал испытывать новый ужас — как ее положить и оставить без внимания? Это казалось немыслимым. И кажется до сих пор. Вита только-только родилась, но уже стала драгоценностью. Перевернула внутри многое."
"От усталости кости ломит, башка раскалывается. А в ушах чужой плач.
Проходим в Луной в кухню, насыпаю ей корм, меняю воду. Затем наливаю воды себе, быстро осушаю стакан. Потом еще один.
Не могу успокоиться.
Сегодня вывозили женщин из Кале. Завтра утром будет объявлено о закрытии суда, то красивое здание на время опустеет. Боброва в какую-то деревню. Этим же вечером случится облава. Как бы тайно всё ни делалось, информация просочилась, полиции пришлось подключиться, чтобы дать возможность уехать всем желающим.
Мы везли их тремя машинами под громкий плач и цыганские причитания. И это длилось, длилось, и длилось. И конца этому не было.
Достаю сигарету, прикуриваю. Открываю холодильник, оглядываю содержимое, после чего начинаю готовить яичницу. Руки подрагиваю. Картинки перед глазами черно-красные. Качаю головой. Слезы, крики, ругань, отборный мат.
И боль. Боль, боль, боль.
Я падаю на диван и тру лицо. Пупыш не так глуп, как многие думали: заварил кашу и свалил на покой, да туда, откуда его не достанут.
Передергивает несколько раз. Не хочу это всё видеть, не хочу запоминать.
Ад как он есть.
Верчу телефон в руке. Открываю переписку с женой, мое сообщение: «Как дела? Как день прошел?» — не прочитано уже семь часов.
Захожу в галерею, листаю фотографии дочери. Примерно полтора года назад я был в шоке, что Аня Февраль родит мне ребенка. Я думал, Аня сбежит сразу после родов.
Как всё может измениться. Сейчас тишина дома убивает, и вообще хоть в квартиру обратно переезжай. Без хозяйки здесь стены давят не уютом.
Я листаю, листаю фотографии, пока не натыкаюсь на ту, на которой Аня. Машет мне у Эйфелевой башни.