Она вздохнула и развела руками: действительно…
– Что ж, ничего катастрофического я пока не вижу, – милостиво произнес Валерий, – вы совершенно правильно сделали, что вызвали понятых, они расскажут, как проходило опознание, и показания Клавдии Семеновны вновь обретут ценность, которой вы хотели их лишить.
– Что ж, замечательно.
– Да, если бы это не вело к затягиванию процесса. Вы уж меня простите, Ирина Андреевна, но со стороны создается впечатление, будто вы хватаетесь за каждую соломинку, чтобы развалить или, на худой конец, затянуть дело.
– Вот мы у нее и спросим, что. Вдруг она – любовница Мостового?
– Если бы это было так, он бы орал об этом, пока не охрип, – буркнул Бабкин.
Ирина улыбнулась:
– Так он же музыкант, богема. Не помнит, как даму зовут, а в лицо узнает.
– Конечно, узнает! Черта узнает, лишь бы от вышки ускользнуть! Ирина Андреевна, я обязан напомнить вам вашу процессуальную роль. Вы судья, а не адвокат.
– Ну поскольку настоящий адвокат не справляется со своими обязанностями, то мне приходится его где-то заменять.
– Ну знаете…
– Валерий Игнатьевич, пусть адвокат работает с клиентом и убедит его признать вину.
– Сейчас?
– Да, сейчас, чтобы сознаться, надо быть полным идиотом, – фыркнула Ирина, – но если он признает вину и покается, я дам пятнадцать лет.
Бабкин с Полоховым пытались возмутиться, мол, неизвестно, где теперь искать этого командира, но Ирина сказала, пусть не волнуются. Найдется – отлично, а нет – рассмотрим, можно ли продолжать в отсутствие свидетеля.
Наконец они ушли, а Валерий задержался.
– Простудишься, – сказал он ласково и захлопнул форточку.
Она молча развела руками.
– Тебе страшно впервые приговаривать к высшей мере? Милая, не бойся, я с тобой. Все будет хорошо, только не надо больше этих детских разоблачений, которые хороши в книгах про Перри Мейсона, а не в реальной жизни.
Ирина растрогалась, быстро закрыла задвижку и обняла Валерия, ей всегда становилось легче и спокойнее в кольце его рук, но любовник отстранил ее и отпер дверь.