Втайне она надеялась, что игрушки пригодятся ее собственным детям, а теперь что ж? С Альбертом Владимировичем вместе ей не бывать, а другие мужчины не нужны.
Пусть лучше девчонки поиграют, чем пупсы будут пылиться на антресолях, а потом отправятся на помойку, когда она, одинокая старуха, наконец умрет.
Наташа сунула коробку в руки Глущенко и попросила передать Саше.
Закрыв дверь за незваным гостем, она вернулась в кухню и уставилась на сковородку с рыбой. Золотистые кусочки радовали глаз хрустящей корочкой и не развалились при переворачивании.
Что ж, Альберт Владимирович Глущенко, кандидат медицинских наук, майор, начальник отделения, высказался достаточно ясно. Он – маньяк.
Муж задерживался, но это в порядке вещей, ведь скоро у него защита докторской. Надежда Георгиевна раскрыла гладильную доску и взялась за работу. Доска была старенькая, громоздкая, за многие годы дерево рассохлось, так что распорка выпадала, и почти каждый раз приходилось заново ее вставлять, крепления разболтались, и доска шаталась, как в десятибалльный шторм, но Надежда Георгиевна приноровилась к этим неудобствам, как и к множеству других, которые выпадают на долю женщины, чей муж не из рукастых.
Хорошо хоть, утюг достали электрический, еще совсем недавно приходилось управляться чугунным, разогревая его на плите.
Наглаживая рюши на ночной сорочке Анастасии Глебовны, Надежда Георгиевна погрузилась в мысли о процессе. Шевелев дал совершенно правильные наставления, не придерешься.
Резкий хлопок входной двери вывел ее из задумчивости. Через секунду в кухню ворвался муж и выдернул вилку утюга из розетки.
– Меня вызывал Шевелев! – провозгласил муж и уселся на стул, как император на трон.
– Как он мог тебя вызывать, если ты у него не работаешь, – улыбнулась она.
– Что там у вас в суде происходит?
– Приходи на заседание, и узнаешь. Процесс открытый.