– Если вы обойдете машину и заглянете внутрь с другой стороны, то увидите кровь возле ее правого уха. Кто-то чисто поработал.
Отойдя назад, Марино осмотрел снег.
– Похоже, со следами у нас ничего не получится.
– Это точно. Тает, как мороженое. Уже было так, когда мы приехали.
– Никаких гильз?
– Ничего.
– Ее близкие знают о случившемся?
– Еще нет. Я подумал, что вы сами захотите это сделать, – сказал Люцеро.
– Позаботься о том, чтобы раньше ее близких никто не узнал, ни кто она, ни что она. Боже мой. – Марино повернулся ко мне.
– Я не хочу ничего трогать в машине, – тихо сказала я, оглядываясь и вынимая свой фотоаппарат. Я была на взводе и ясно мыслила, но мои руки продолжали дрожать. – Мне нужно только на минутку взглянуть, а потом давайте переложим ее на носилки.
– Док может осмотреть? – спросил Марино у Люцеро.
– У нас все готово.
Сьюзан была одета в потертые синие джинсы и изрядно поношенные шнурованные ботинки, ее черное шерстяное пальто было застегнуто до самого подбородка.
Я не дотрагивалась до ее головы до приезда санитарной бригады, которая поместила тело Сьюзан на носилках в машину. Забравшись внутрь, я в течение нескольких минут искала пулевые ранения. Одно я обнаружила в правом виске, другое – в углублении на шее сзади, чуть ниже волос. Я провела рукой в перчатке по ее каштановым волосам, но крови больше не было.
Марино забрался в машину.
– Сколько раз в нее выстрелили? – спросил он меня.
– Я нашла два входных отверстия.
– Доусоны живут недалеко отсюда. В Гленберни.
– Доусоны? – переспросила я, снимая перчатки.
– Ее родители. Мне нужно с ними поговорить. Сейчас. Пока какая-нибудь зараза не проговорилась, и в результате они услышат об этом по радио или телевидению. Я договорюсь, чтобы вас отвезли домой.
– Нет, – возразила я. – Мне кажется, я должна поехать с вами.