– Мне сходить за врачом?
– Убийца! Я все знаю! – выпалила я.
Гарик расхохотался.
– О господи, она опять знает все! Ты уже один раз делала программное заявление.
– Хватит с меня, – зашипела я, выматываясь из одеяла. – Прикидываешься другом, а сам нанял медсестру Алису, чтобы убить меня!
– Шприц принесла не Алиса, а практикантка Люба, – уточнил Гарик.
– Однофигственно! И что в нем было?
– Доза некоего лекарства, – сказал Гарик. – Любе всего пятнадцать лет, она маленькая дурочка, овладевает мастерством медсестры, умеет делать внутримышечные инъекции, но ей, естественно, делать уколы людям запрещено.
– Бред! – взвизгнула я. – Кто может поверить идиотской сказке про оживляющие уколы!
– Пятнадцатилетний ребенок из бедной семьи, мечтающий о сотовом телефоне, – вздохнул Гарик. – Я предполагал, что придет киллер, поэтому люкс нашпиговали звукозаписывающими устройствами, а в соседней палате была засада. Мы очень удивились, когда ты не появилась утром в палате, начали нервничать, искать тебя, под вечер операция грозила сорваться, и тут… ба! Вот и ты, собственной персоной! Где шлялась? Чем занималась? Я велел сидеть тихо!
– Ты не Кирсавин?
– Нет, конечно.
Я вцепилась пальцами в одеяло и рассказала о своих умозаключениях. Гарик кивал в такт моим словам, потом вдруг сказал:
– Зимнее лето весны.
– Что? – осеклась я.
– Зимнее лето весны, – повторил Ребров.
– Его нет, – удивилась я. – Дурацкий набор слов.
– Вот-вот! – кивнул Гарик. – Это мой отец так высказывается. Он академик, ученый. Услышит от собеседника чушь и заявляет: «Зимнее лето весны». То есть глупость несусветная. Сколько, по-твоему, в Москве мужчин, чье имя Александр Григорьевич? Лично мне известно пятеро. А тебе?
Я уперлась взглядом в одеяло и неохотно призналась:
– Ну… троих точно назову.