Здесь две сотни гостей, халявная выпивка и черная икра. Давай просто забьем на всех и расслабимся. Тебе это сейчас как никогда нужно.
— И как можно расслабиться, если эти… — точно вытошнит. Папаша так сладко любезничает с Альбертом, что устрица уже рвется обратно. Я, конечно, не рассказывала отцу про домогательства озабоченного альфонса, не в тех мы с ним отношениях, но от этого весь этот дешевый спектакль становится не менее отвратительным.
— Так, на меня смотри, — мое лицо обхватывают ладонями и насильно разворачивают к себе, заставляя встретиться с озорно тлеющими зелеными угольками.
— Куда?
— Гулять. Благо есть где развернуться. Идем, идем, — не сопротивляюсь, когда меня утаскивают из зала исключительно потому что сама не желаю здесь находиться. Тырю по пути еще шампулика и мы ныряем в широкие пустынные коридоры, украшенные картинами в тяжелых рамах."
"Волкову законы не писаны, он прет напролом даже туда, где заперто.
Наверное, целый час мы вот так бродим по усадьбе, заглядывая даже в те дальние уголки, куда и во время экскурсий вход запрещен. Наши шаги гулким эхом отскакивают от стен, а смех еще долго кружится под высокими потолками. Озорства ради успеваем вальяжно посидеть везде, где имеются посадочные места, полапать все древние вазы, зависнуть на балконе второго этажа, наслаждаясь видом на золотистый сад, поваляться в шикарной, но ужасно жесткой из-за отсутствия перины постели, спрятавшейся под балдахином и даже поклацать по кнопочкам давно расстроенного пианино.
Вечеринка заканчивается когда нас настигает охрана и просит удалиться. Жаль. Не буду лукавить, это мой самый веселый благотворительный вечер из всех, на которых когда-либо приходилось тухнуть. К тому моменту когда мы возвращаемся вниз, зал успевает опустеть.
Правда быстро сбегаем, спалив самих себя. Я слишком сильно облокотилась на Дениса, а тот на дверь. Наверное, мы смотрелись предельно странно, в прямом смысле слова ввалившись в комнату и распластавшись на фешенебельных полах.